Коррида - Зевако Мишель - Страница 101

Так как Эспиноза прослышал, что эти двое – большие любители поесть и выпить, он строго-настрого запретил им, угрожая самыми суровыми наказаниями, прикасаться к тому, что предназначено для шевалье. Монахи очень хорошо знали, что в их монастыре даже у стен есть глаза и уши, поэтому у них и в мыслях не было не подчиняться приказу: что происходит в случае неповиновения, им было прекрасно известно по собственному печальному опыту.

И вдобавок, – и это говорит о том, что Эспиноза никогда и ничего не оставлял на волю случая и умел ловко применять в своих целях слабости тех, кого он использовал, – монахам было сказано следующее: если благодаря их усилиям заключенный выпьет хотя бы глоток воды, то вся оставшаяся снедь поступит в их полное распоряжение. Им можно будет даже напиться до чертиков, предварительно получив отпущение грехов. Если же узник так ничего и не съест, в наказание за их несообразительность этот замечательный обед унесут у них из-под самого носа, и им, как и прочей братии, придется довольствоваться обычным постным меню.

Вот почему несчастные сторожа с таким остервенением убеждали Пардальяна съесть хотя бы что-нибудь. Вот почему у них был такой безутешный вид, когда шевалье в очередной раз отказывался принимать пищу. Просто этих двух обжор удручало то, что от них уплывают такие аппетитные блюда.

Понятное дело, Пардальян ничего этого не знал. Несколько раз он подвигал монахам тарелки и наливал до краев стакан благородного вина со словами:

– Угощайтесь, преподобные отцы. Вы говорите, что были бы счастливы, если б я поел… Хорошо! Отведайте же хотя бы кусочек, и я клянусь вам, что буду есть после вас; выпейте глоточек этого ароматного вина, и я выпью остальное.

Делая это предложение, шевалье внимательно наблюдал за обжорами и замечал жадные взгляды, которые они бросали то на тарелку, то на стакан. Сам того не ведая, он подвергал их жестокой муке.

– Ах, это невозможно, – вздыхал один из монахов.

– Почему же? – спрашивал Пардальян.

– Увы, сын мой, это строго запрещено.

– Нам угрожают плеткой, – добавлял второй.

– Да, плеткой и другими телесными наказаниями, а еще карцером, в котором сидят до самой смерти, и…

– Не будем больше говорить об этом, – прервал монахов шевалье, про себя добавляя: «Черт подери! Как они боятся ко всему притрагиваться! Негодяи знают, что еда отравлена».

На третий день братья Батист и Закария (почему бы, в самом деле, нам не представить читателю этих достойных служителей церкви) казались более огорченными и раздраженными, чем обычно: огорченными, потому что вокруг было столько аппетитных блюд и столько прекрасных вин, а им нельзя было даже окунуть в сосуд палец или попробовать капельку золотистой жидкости, искрящейся в бутылках; раздраженными, потому что они предчувствовали, что заключенный опять будет над ними издеваться. Настал час обеда, и монахи, как обычно, предстали перед Пардальяном. Однако вместо того чтобы внести в комнату прибор, брат Батист объявил с сияющим видом:

– Если господин шевалье изволит пройти в трапезную, мы будем иметь честь подать ему там обед.

Пардальян был озадачен. Что все это значит? Что за ловушку ему приготовили?

Довольные физиономии сторожей, их хитрые улыбки не оставляли никаких сомнений в том, что против него замышляли что-то дурное. Шевалье сухо ответил:

– Преподобный отец, я вам уже говорил, что есть не буду. Следовательно, вы не будете иметь чести подать мне обед, поскольку я не собираюсь никуда идти.

Он уселся в кресло, повернувшись к монахам спиной.

Преподобные отцы печально посмотрели друг на друга. Судорожно сглотнув слюну, они так вздохнули, что чуть не сдули Пардальяна.

Отчаяние монахов было настолько комичным, что если бы шевалье верил в искренность их чувств, то не смог бы удержаться от смеха. Однако он был убежден: перед ним – два прекрасных актера, и поэтому просто восхищался их игрой.

Наконец брат Батист, будучи тупее и, следовательно, решительнее брата Закарии, заявил:

– Нужно идти.

Пардальян, задетый почти угрожающим тоном монаха, тотчас же встал. Ехидно улыбнувшись, он проговорил:

– Нужно!.. Почему же, позвольте вас спросить?

– Это приказ, – ответил несколько более вежливо брат Закария.

– А что если я откажусь подчиниться этому приказу? – усмехнулся шевалье.

– Мы будем вынуждены вас вынести. Пардальян двинулся к монахам. Хотя шевалье ничего не ел за последние три дня, он чувствовал в себе достаточно сил, чтобы проучить этих наглецов, и уже собирался опустить кулак на голову одного из них, как вдруг его остановила внезапная мысль.

«Какой же я простак, – подумал Пардальян. – Почему бы мне не попробовать улизнуть от всех этих монахов, провались они пропадом! В любом случае, мне не помешает получше изучить монастырь. Как знать…»

Результат этого размышления был таков: вместо того, чтобы сбить монаха с ног, шевалье ему приветливо улыбнулся:

– Хорошо! Чтобы избавить вас от лишнего труда, я пойду сам.

На физиономиях монахов изобразилось удовлетворение. Они хорошо знали, с кем имеют дело, и не имели не малейшего желания связываться со своим могучим узником, хотя, разумеется, слуги Эспинозы не посмели бы ослушаться приказа своего повелителя, да и в своей силе они не сомневались.

– Вот и замечательно, господин шевалье, – радостно заговорил брат Батист. – Наконец-то вы стали более благоразумным. Да поможет нам богоносный отец Батист, мой небесный покровитель! Вы не пожалеете, что познакомились с нашей трапезной.

– Идемте же, отче, ведь это приказ, о чем мне так любезно сообщил ваш достойный брат. Однако я вас предупреждаю: и на этот раз ничего есть я не буду.

Монахи нахмурились и быстро переглянулись.

– Ну, идемте, – сказал брат Батист. – Посмотрим, устоите ли вы перед теми яствами, которые вам приготовили.

В коридоре Пардальяна окружили шесть крепких монахов, которые сопровождали его до самой трапезной. У двери они остановились.

Два монаха ввели шевалье внутрь, и дверь со скрипом закрылась. Пардальян огляделся по сторонам. Он был буквально ослеплен зрелищем, представившимся его глазам. Квадратный зал был огромен. Высокий потолок, пол, стенная обшивка из самых редких пород дерева – все это было настоящим чудом мозаики и скульптуры. Стены украшали четыре фламандских гобелена, изображавших времена года.