Чада, домочадцы и исчадия (СИ) - Снежная Дарья - Страница 2

Скатерть плеснула краями, как птица крыльями,  и застелила стол гладенько, без единой складочки. Домовой старался, заставлял стол разносолами, горестно сетуя, что, дескать, не ждал, не готов и нет ему прощения, а в моей голове скреблась назойливая мыслишка.

А что, если это не черепно-мозговая травма?

Вода здесь мокрая, а щипок —  я тут же проверила и зашипела, потирая пострадавшее место —  болючий.

Почему в моем бреду я не возглавляю гигантскую корпорацию или не вернулась в прошлое, и не отбила Витьку из 11-го “Б” у гадины-Олеськи и не разбила ему либо сердце, либо нос?

Я же никогда не мечтала о сказочных мирах —  так с чего бы моему бреду принимать столь причудливую форму?

И это заставляло относиться к происходящему не только с изумлением, но и с осторожностью.

Что там в сказках говорилось про еду? Напоят, накормят, спать уложат, а потом - на лопату и в печь? Ну нет уж, от печи лучше отбиваться на бодрый голодный желудок! У меня с голоду и прыткость повышенная и злость тоже.

Под носом сразу же одуряюще запахли грибы в миске, пряно и кисленько. Насыпанный с горкой творог показался вдруг нестерпимо привлекательным, и ложка из него торчала как-то особенно соблазнительно. Из деревянного кубка потянуло медом и ягодами…

Пальцы так и тянулись к этому гастрономическому богатству и я решительно опустила руки на колени: нет уж.

Мало ли. На всякий случай.

Домовой совсем поник, и перед ним стало даже стыдно: видно же, что мой отказ обижает сказочное создание, но…

В печь все равно не хотелось.

—  Не бери близко к сердцу, Гостемил Искрыч. Не голодна я.

Он лишь головой покачал горестно.

—  Не утешай, матушка. Сам знаю за собой вину!

Матушка!

Матушка!!!

Меня! Девицу двадцати трех лет от роду в самом расцвете сил этот мужичок с ноготок “матушкой” зовет. Внутри мговенно зазудело чисто женское “дайте мне немедленно зеркало!” — убедиться, что годков не прибавилось, нос не отрос, и еще чего не.

Нос я на всякий случай пощупала, ничего подозрительного на нем не обнаружила, и снова огляделась по сторонам, однако с зеркалами в избе была явная напряженка.

— Я, Гостемил Искрыч, прогуляюсь пойду, подышу значит, свежим воздухом, аппетит авось нагуляю…

Выскользнула из-за стола и бочком-бочком вдоль стеночки на улицу, совершенно забыв, что там бушует гроза.

Гроза бушевать тоже забыла.

Я несколько мгновений глазела на яснейшее, прозрачнейшее небо пронзительной синевы, поморгала и, тряхнув головой, двинулась на осмотр владений.

Хотя какие владения?

Не владения то мне!

Никакая я не “хозяйка”! Я домой хочу!

Отчаянно крутя головой я сделала несколько шагов по утоптанному двору. Огромный лохматый пес продолжал недвижимо, молча и очень недобро наблюдать за мной из своей будки. Его я на всякий случай обошла по широкой дуге. Во-первых, нормальные собаки так себя не ведут. Им на чужачку полагается рычать, гавкать и совершать прочие устрашающие действия. Во-вторых, больно цепь, на которую пес был посажен, была толста.

Дойдя до ворот и калитки, откинула деревянную щеколду и высунула любопытный нос за ограждение.

За ограждением от ворот вилась поросшая травой дорога и густой темный лес, который так и хотелось назвать не пойми откуда напрашивающимя словом — дремучий.

По позвоночнику пробежала нервная дрожь, я захлопнула калитку и накинула щеколду обратно, на всякий случай еще и постучала по ней сверху, убеждаясь, что она плотно вошла в паз.

Со внешним миром пока знакомиться погодим!

Обернулась и прежде, чем отправиться дальше гулять по двору, окинула взглядом избу, надеясь, что не обнаружу вдруг курьих ножек.

Не обнаружила.

Изба как изба. Правда тоже украшена черепами.

Стоило мне встретиться взглядом с провалами черных глазниц, как те вдруг вспыхнули ослепительно красным.

Я вздрогнула и потеряла сознание.

Я спала и видела сон.

Вокруг снова был мой мир —  привычный, родной, любимый мир. Только почему-то сейчас он казался мне серым. Тоскливо-безрадостным.

А я словно разделилась надвое: одна я, та, что смотрела на него сейчас силой своего колдовства, так и считала.

А другая я, та, что была мне привычна, знала, что это не так, что бульвар, залитый солнцем, утопает в яркой зелени, лавки, стоящие в тени, окрашены в приятный терракотовый тон,  а на девушке идущей со стороны набережной, синие джинсы и голубая рубашка.

Мои джинсы.

Моя рубашка.

Я смотрела на себя, идущую мне навстречу.

...со стороны я оказалась непривычной —  в зеркале я привыкла видеть себя красивее. Даже не красивее —  милее. А так —  черты лица резковаты, взгляд вроде бы рассеянный, спокойный, но жесткий…

Темные, густые волосы цвета мореного дуба собраны в косу.  “Коротковата!” —  каркнуло что-то внутри.

Голубая рубашка облегает вполне приятные округлости, любимые джинсы удачно сидят на стройных бедрах…

“Тощевата!”

Я разозлилась  —  и я прошла мимо. Я проводила себя взглядом —  и я подобралась. И словно что-то внутри себя отпустила. И тут же ощутила, какое оно огромное, могучее и необоримое(?). Чары, что выплетались мной с болью, с любовью, с душевной мукой, с отчаянной надеждой, равзорачивались медленно, но неостановимо.

Всё. С выбранного пути уж не свернуть…

Меня вышибло из этого мира, только крылья успела расправить, чтобы смягчить рывок…

Крылья? Рывок?..

Но сон уже катился дальше —  как убежавший от бабушки Колобок.

Колобок-Колобок, что ж тебе дома не сиделось?

А потому что есть время сидеть в родительской избе на окошке —  а есть время взрослеть, своей дорогой идти.

Так у Колобка не очень хорошо вышло!

Так он поспешил —  а ты засиделась!

Я не хотела, мне не нравилось, чем закончилась сказка для Колобка —  только зрело, зрело в душе странное чувство, что моего желания никто не спросит. И что назад мне уж не воротиться...

Теперь я была в избе —  в той самой, в которой не так давно познакомилась с Гостемилом Искрычем —  и сверху-из угла смотрела, как поднимается по лесенке седая старуха со строгим лицом, как выкатывается из-за печи ей навстречу домовой, но она останавливает его одним жестом. И только кот, чернющий, щурил желтые глаза с лавки.

Меня потянуло за ней наверх, как воздушный шарик на веревочке.

Старуха двигалась по комнатке (в памяти назойливо вертелось слово “горница”) как-то рывками. Перебирала вещи в сундуках —  серьезных, окованных металлом, с замочными скважинами и даже на вид неподъемных. Перекладывала вещи, явно одежду, только незнакомого вида, что-то убирала поглубже, другое поднимала повыше —  а кое-что и вовсе бросала себе за плечо —  и это, брошенное, исчезало, словно пересекало какую-то невидимую черту. В другом сундуке обнаружились мешочки, да сверточки, да скляночки, да… да чего там только не было. Вот только я не понимала что это всё такое.

Сундуков было много, они выстроились вдоль стен, оставив место лавке только у окошка. А в центре комнаты царил стол. И на нем лежала книга. Когда старуха взяла ее в руки… выражение лица у нее сделалось такое, с каким глядит на родного ребенка любящая мать.

Она погладила толстый переплет и сделала шаг —  а меня рывком выдернуло вслед за ней на улицу. И я все еще пыталась понять, как же так, как могла я оказаться возле собачьей конуры, если только что еще была в избе под крышей —  а наружу, гремя цепью, уже выбирался песочной масти пес.

Ох, и здоровенная же оказалась зверюга!

Хорошо, что при мне он не пытался покинуть своей будки —  иначе обморок со мной приключился бы куда раньше!

Старуха же раскрыла перед его мордой книгу (она что, думает. что собака умеет читать?), и приказала:

—  Служи! Верой и правдой служи, храни вперед себя самого, защищай, не щадя живот своего! А как войдет новая Премудрая в силу —  твоей службе срок и выйдет. Если же не убережешь… Тут-то тебе и живу не быть!