Вторая жизнь Арсения Коренева книга третья (СИ) - Марченко Геннадий Борисович - Страница 46

'Для меня это стало большой радостью. Ты же знаешь, что в селе все считали меня пустоцветом, и даже когда я привезла справку, что снова могу иметь детей, особо-то никто и не верил в это. А в середине декабря была задержка… Ну ты понимаешь, о чём я. А потом стало постоянно подташнивать, соски набухли. Тётя сказала, что это может означать беременность. Съездила втихую от мужа в районную больницу, к гинекологу, сделали анализы, оказалось, и правда беременная. Боялась, что Николай не будет рад, про детей мы с ним никогда не разговаривали, а у него и так есть практически взрослая дочь. Хорошо, что я ошиблась. Он очень обрадовался, и сказал, что хочет мальчика, так как девчонка у него уже есть. Тётка каким-то своим методом определила, что и правда будет мальчик. Не знаю, кто родится, я и девочке буду рада.

Сейчас четвёртый месяц, подташнивает иногда, и ходить тяжеловато, но тяжесть это приятная. Жду, когда малыш начнёт шевелиться, врач сказала, что мать начинает чувствовать движения плода с 16-й по 22-ю неделю беременности. Получается, осталось совсем чуть-чуть потерпеть.

Вот такие у меня новости. Надеюсь, у тебя тоже всё хорошо. Писать мне не надо, ещё Коля увидит письмо, да и на почте ему могут сказать. Начнутся пересуды, а мне волноваться вредно. Просто хотела, чтобы ты порадовался вместе со мной. Спасибо тебе за всё!'

Я ещё какое-то время смотрел на разлинованную под правописание страницу с буквами, раз за разом прогоняя в уме прочитанное. Что ни говори, а я рад за Евдокию. Нашла своё бабское счастье. Семья, дети, ещё и муж непьющий… практически. Дай Бог, чтобы ребёнок оказался доношен, чтобы роды прошли нормально.

— Сеня, это что, письмо? — услышал я голос Голубевой.

— Что? А, да… От… От хорошего знакомого.

— А мне почему-то показалось, что от женщины, — хитро прищурилась она.

— Это тебе показалось, — криво улыбнулся я, пряча письмо в карман халата. — Что у тебя там с Мамаевым?

— А, — отмахнулась она, — чего ему будет, идёт на поправку. Бодрый старичок, все бы пациенты были такими. Ещё и за задницу постоянно норовит ущипнуть. Я ему говорю: «Виктор Степанович, не балуйте, а то выпишем раньше времени за нарушение режима». Так он мне: «Нашла чем пугать! Я по брянским лесам раненый неделю до своих добирался, и ничего, даже ногу спасли, хотя и хотели поначалу ампутировать. А ты мне — выпишем!»

— Да, дедушка бодрый, — со смехом согласился я. — Держись, а то ещё в любовницы оприходует.

— Этот может, — тоже рассмеялась Голубева и внезапно посерьёзнела. — Слушай, Коренев, а ты можешь моего отца посмотреть?

— А что с ним?

— Лёгкие больные. Ещё когда мы с мамой его просили бросить курить или хотя бы не по две пачки в день этих папирос выкуривать. А он всё отмахивался. Вот и получил. Пьёт таблетки, но толку от них… Сенечка, может, попробуешь на нём свою иглорефлексотерапию?

Я про себя вздохнул. Вот и ещё одного по блату пытаются пристроить. Не далее как позавчера Ардаков попросил так же посмотреть своего старого друга с высоким уровнем холестерина. А что, на диете посидеть не судьба? Но не откажешь, пришлось соглашаться.

— Ладно, приводи своего отца, — сказал я.

— Завтра можно утром?

— Можно. И пусть историю болезни захватит… Или ты лучше захвати, так понадёжнее будет.

22 апреля пришлось выходить на Всесоюзный коммунистический субботник. Причём по календарю выпала как раз суббота, и половину своего выходного мы, как и большинство свободных от «вахты» медработников больницы, потратили на благоустройство территории. Даже Ардаков вышел вместе со всеми, не гнушаясь сгребать граблями в кучу прошлогоднюю листву.

Причём параллельно такая же движуха, как выражалась молодёжь в моём прошлом-будущем, царила и на территории пединститута. А там, я точно знал, сегодня Маринка вкалывает, она мне вчера вечером ещё об этом сообщила по телефону. А заодно договорились в цирк сходить. Это была её идея, мол, новая программа с дрессированными медведями и даже слоном. Мне-то цирк с детства был не особо интересен, а уж во взрослом возрасте тем более. Хотя с дочерью, а после и с внуками ходил. Правда, с внуками уже в шапито, потому в 2012-м как стационарный снесли, а новый всё никак не могли достроить. На момент моего ухода работы были выполнены процентов на 60, и ознаменовались сменой очередного проворовавшегося подрядчика. Возводить начали при губернаторе Бочкарёве, при Белозерцеве продолжили, пока его не посадили за взятки, при Мельниченко — покладистом и вроде бы честном (а скорее пугливом) — не факт, что работы завершатся.

Но желание любимой на сегодняшний момент женщины — закон, потому и согласился. Тем более после цирка планировали завалиться ко мне и… В общем, заняться тем, чем занимаются наедине взрослые дяденьки и тётеньки.

На вечернее представление я билеты взял заранее, с утра на «Жигулях» заскочил в кассы цирка, купил два на третий ряд прямо по центру, напротив тоннеля, из которого появляются артисты и их дрессированные питомцы.

Закончили мы около часу дня. Я заглянул на территорию пединститута, оказалось, студенты и преподаватели закончили ещё раньше нас. Ну что ж, встретимся у цирка в половине шестого вечера.

Машину я поставил в гараж. От цирка до моего дома минут двадцать пешком, пусть даже и в горку. Из-за этого лишний раз дёргать «шаху» я не видел смысла. Бегай потом всю ночь к окну, не угнали ли, не сняли ли колёса… Нет уж, так будет спокойнее.

В цирке Марине понравилось, да и я не сильно пожалел. Если не считать того, что мне пришлось лечить дрессированного слона. Слон должен был появиться во втором отделении, однако перед антрактом шпрехшталмейстер объявил, что из-за неожиданной болезни слона программа второго отделения будет сокращена, и попросил у зрителей прощения.

— Ну как же так? — обиженно протянула Марина. — Так хотела на слона посмотреть.

Тут же откуда-то сзади послышалось:

— Мама-а-а! Слона хотю!

— Митенька, заболел слоник.

— Хотю-ю-ю!

И этот малыш был не единственным, кто так сильно расстроился, так как моих ушей то и дело доносились обиженные крики детей. Вот что мне оставалось делать? Конечно же, мы с Мариной отправились за кулисы, где я представился ветеринаром (эту версию я заранее озвучил Марине, чтобы не удивлялась) и попросил показать мне больного слона.

Расстроенного дрессировщика, привели минут через пять.

— Здравствуйте! Граник Ованесович, — назвал себя невысокий чернявый дрессировщик. — Ещё вчера вечером наш Джумбо[2] стал покусывать кончик хобота. У него такое уже было, когда случилось отравление в прошлый раз. Ночью понос начался, и весь день продолжается. Не успеваю вёдра с водой таскать, чтобы восполнить баланс жидкости. От еды отказывается, значит, чем-то отравился. С кагором активированный уголь ему выпить давал три раза, по упаковке таблеток.

— Не помогает?

Дрессировщик с унылым видом развёл руки в стороны. Я покивал — ясно, что не помогает.

— Можно будет вашего Джумбо глянуть?

— Вообще-то посторонним вход в вольер запрещён…

— Не переживайте, я ветеринар и, хотя со слонами прежде дел не имел, но знаю, как обращаться с животными.

Ещё пять минут спустя мы стояли возле вольера, за которым медленно переминался с ноги на ногу — каждая размером с тумбочку — слон с грустным взглядом карих глаз из-под длинных ресниц.

— В прошлом году юбилей отметил, 30 лет, — услышал я голос Граника Ованесовича. — На пенсию, в зоопарк ему ещё рано, лет десять вполне ещё может отработать. Если, конечно, болеть не будет.

В этот момент слон пустил из заднего прохода на пол жидковатую и пахучую строю, с грустью и страданием во взгляде покосившись на дрессировщика. Тот тяжело вздохнул, развёл руки в стороны:

— Ну вот, сами видите.

Мы с ним в вольер вошли вместе. Слон не выказывал агрессии, впрочем, меня предупредили, что животное обладает спокойным и покладистым характером. Хотя, конечно, любое животное (а зачастую и человек) — существо непредсказуемое, но хотелось верить, что в этот раз всё пройдёт без сучка и задоринки.