Секретная просьба (Повести и рассказы) - Алексеев Сергей Петрович - Страница 46

«Эх, не успел», — вконец расстроился Лёшка.

Прошло три дня. Революция победила. Газеты сообщили о создании Временного правительства. Царь Николай Второй отрёкся от престола. Лёшка сам читал манифест. «Божьей милостью мы, Николай Второй, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая… признали мы за благо отречься от престола государства Российского и сложить с себя верховную власть… Да поможет господь бог России», — писал бывший царь.

В этот день Лёшка снова был в городе и теперь мчался домой, неся долгожданную весть.

Не добежав квартала до Аптечной улицы, мальчик неожиданно столкнулся с Дарьей. Генеральская прислуга остановилась, всплеснула руками.

— Ох, батюшки, как же ты теперь?! — Она обхватила Лёшку, прижала к себе.

Мальчик опешил.

— Сиротинушка! Да как же ты теперь? Чай, и тебя арестуют, — принялась причитать Дарья.

Лёшка опешил и вовсе.

— Арестуют, арестуют, — зачастила прислуга. — Мастеровой-то в потёртой куртке не зря про тебя расспрашивал: и давно ли живёшь, и сколько лет от роду, и про родителев. Послала меня барыня за лекарствами, принялась рассказывать Дарья, — а в аптеке народу… И чего было, и чего было!.. А она как бабахнет!

— Кто бабахнет?

— Бомба, бомба, в подполье, у аптекаря. Да там целый склад, тараторила Дарья, — пулемёты, гранаты, пушки… Аптекаря-то арестовали.

Лёшка похолодел.

— Сиротинушка ты моя, — опять запричитала генеральская прислуга, уезжай, уезжай. Ты сказывал, дед-то у тебя на деревне есть. Арестуют они и тебя. Мастеровой-то всё: «Тут мальчик, — говорит, — такой шустрый». Всё про тебя допытывал. Беги. Уезжай. Я тебе и денег на дорогу дам. — Она схватила мальчика за руку и потащила прочь от Аптечной улицы.

…В этот же вечер Дарья отвела Лёшку на Николаевский вокзал, купила билет, сунула варёных яиц на дорогу.

— Станцию не проспи! — кричала на прощанье. — Деду привет!

Раздался свисток. Колыхнулся вагон. Звякнули буфера. Поплыла платформа. Застучали колёса.

Лёшка глянул в окно. Прощай, Питер!

Глава вторая

ГОЛОДАЙ-СЕЛО

Длинной горбатой улицей растянулось село Голодай. Легло оно между лесом и рекой Голодайкой, повиснув ветхими, скособочившимися избами над самой кручей. И только в центре села, на самом высоком месте, как напоказ, ладный дом с каменным низом. Резное крыльцо. Дубовая дверь. Вывеска: «Лавка. Пафнутий Собакин».

В Голодай-селе Лёшка уже бывал: приезжал вместе с бабкой Родионовной в гости к деду Митину.

Минуло три года. И вот Лёшка снова идёт по голодаевской улице. Прошёл мимо лавки Собакина, свернул в проулок, спустился к овражку. Тут у самой околицы старенький дом, подгнившие брёвна, дырявая крыша, единственное оконце подслеповатым глазом смотрит на мир. Это и есть изба старика Митина, или, попросту, деда Сашки. Лёшка ударил в дверь.

— Кто там?

Дверь отворилась.

— Лексей! — закричал старик. — Ить ты. Откуда ты взялся?! — Смотрит дед Сашка, не верит своим глазам. — Вот так гость! Ну и дела. Лёшка, внучек, пожаловал! Заходи, заходи, — засуетился старик.

Лёшка переступил порог, глянул по сторонам. Всё тот же стол, та же лавка, те же брёвна в углу, и дед Сашка тот же самый, такой же маленький, с бородавкой на правой ноздре.

— Ты что же, насовсем или как? — обратился старик.

— Насовсем.

— Тебя что же аптекарь прогнал или что другое?

— Я сам не схотел, — ответил уклончиво Лёшка.

— Эна она чего… — протянул старик. — Выходит, аптекарь строгий… Дед Сашка снова засуетился, притащил целую миску солёных огурцов, отрезал краюху хлеба, придвинул к Лёшке: — Ешь, наедайся.

Вечером пришли соседи: дед Качкин, Дыбов-солдат, по ранению вернувшийся с фронта, Прасковья Лапина и ещё человека два или три. Все с удивлением смотрели на Лёшку, поражались, как он один доехал из Питера. Потом стали расспрашивать про Петроград, про свержение царя.

И мальчик рассказал обо всём, что видел: про то, как в городе пять дней шла стрельба, как разъезжали грузовики с солдатами, как арестовывали жандармов, про Арсенал и про многое другое.

Ну, а что в Питере про землю говорят? — спросил Качкин.

— Когда её мужикам нарезать станут? — добавил Дыбов.

— И как там с войной, скоро ли с немцем замирятся? — полезла Прасковья Лапина.

Лёшка задумался. О земле он ничего не знал. Про войну тоже. И мальчик снова принялся рассказывать про грузовики, Арсенал и как арестовывали важных царских чиновников.

Но теперь собравшиеся уже потеряли интерес к Лёшкиным рассказам и вскоре начали расходиться.

— Чего это они? — спросил мальчик у деда.

— Земля, Лексей, — ответил старик, — для мужика вещь первейшая. На кой им твои грузовики и твой Арсенал. Ты им землицу возьми и выложи. Э-эх, и чего царя только скидывали, раз землю не дают, — вздохнул дед Сашка.

Обжился Лёшка на новом месте. Познакомился с Сонькой Лапиной, с Митькой Дыбовым, с Петькой Качкиным и другими ребятами.

Все с завистью смотрели на Лёшку: приехал из Питера, видел, как царя скидывали, бывал в домах у князей и графов и видным делом был занят служил у аптекаря, разносил порошки и лекарства. Стали ребята крутиться около Лёшки и по пятам за ним бегать.

И вот как-то Лёшка затеял играть в царя. Однако царём никто не хотел быть. Заспорили. Тогда Сонька предложила позвать Аминодава Собакина, сына кулака и лавочника Собакина. Предложение понравилось. Ребята побежали к кулацкому дому.

— Аминодав, хочешь царём быть?

— Хочу. — Потом подумал: — А бить не будете?

— Зачем же бить — ты же царём. Главным!

Аминодав согласился.

Стали думать о царском дворце. Сонька сказала, что лучшего места, чем банька у Качкиных, и не сыщешь. Она далеко, на огородах, возле самого леса. Народ там не ходит. Мешать не будут.

Так и поступили. Соорудили из досок и веток молодому Собакину трон, сплели из соломы корону, и стал Аминодав царём.

Поначалу игра кулачонку нравилась. Он важно сидел на троне, подавал разные команды, и ребята немедленно всё исполняли: кланялись «царю» в ноги, носили его на руках, Петька Качкин отплясывал казачка, Сонька Лапина пела «страдания», а потом все разом — «Боже, царя храни».

Наконец ребятам это наскучило.

— А теперь, — проговорил Лёшка, — будем играть в свержение.

— В свержение, в свержение! — закричали ребята.

— Не хочу в свержение, — заупрямился Аминодав.

Тогда мальчишки бросились на Собакина, стащили его с трона, растоптали корону и даже скрутили руки.

— Пиши манифест, — приказал Лёшка.

— Манифест, манифест!.. — вопили ребята.

Сонька сбегала, принесла карандаш и бумагу.

— Пиши, — потребовал Лёшка.

Аминодав вытер набежавшие слёзы, взял карандаш.

— «Божьей милостью, — диктовал Лёшка, — мы, Николай Второй, император Всероссийский, царь Польский, великий князь Финляндский и прочая, и прочая, и прочая… (Ребята с восхищением смотрели на Лёшку.)…признали мы за благо отречься от престола…»

В этом месте Собакин опять заупрямился.

— Пиши! — Лёшка смазал «царя» по затылку и продолжил: — «…и сложить с себя верховную власть».

Аминодав нехотя написал.

Стали спорить о том, как же подписывать.

— Пусть пишет «Собакин», — зашумели ребята.

Лёшка заколебался. Решили так: «Николай Второй», а ниже — «Собакин».

— Хорошо, — сказал Лёшка, просмотрев бумагу. — А теперь давай играть в заключение.

— В заключение, в заключение! — закричали ребята.

Решили содержать свергнутого «царя» тут же в баньке. Собакин опять заупрямился. Снова заплакал. Но слёзы и на сей раз не подействовали. Баню закрыли. Для надёжности поставили караульщиком Петьку Качкина. Дали ему вместо ружья палку, а сами помчались на кручу к реке Голодайке покататься на санках по последнему снегу.