Брусничное солнце (СИ) - Мягчило Лизавета - Страница 40

В голове громко щелкнуло. Так сильно, что мир вокруг повело, Брусилов пошатнулся, его успел подхватить растерянно запнувшийся на полуслове друг по военному делу.

— Ты уже словно барышня кисейная с ног валишься. Брусилов, бросай гиблое дело, тебя столица заждалась. Да и кто бы осмелился против тебя слово сказать? Все знают, что рука у тебя не дрогнет и язык вызвать на дуэль повернется. Тебя сестрицы Карамышевы уже заждались, все глаза высмотрели, тебя выискивая.

В ушах плотный слой ваты, мир вокруг становится мутно-серым, выцветшим.

Дурак. Потом об этих дневниках служанки ее пересуды вели…

Варвара, прячущаяся по ночам за тяжелой дверью в ванную. Низенькая курносая девчонка, прижимающая руки к пухлому животу, прядь ярко-рыжих волос выскользнула из-под косынки, ярким росчерком упала на серую неприметную рубашку…

Слепой глупец.

— Жербин, не сочти за наглость, мне нужно… — Широким шагом, почти бегом до лошади, вскакивая под возмущенный вопль отшатнувшегося от взлетающих копыт друга.

Она должна знать. Служанка, принесшая записи, наверняка она расскажет, о чем переживала хозяйка, что планировала. Всю землю перевернет, а дневники найдет. Он накажет всех виновных.

Дорога до поместья Глинки пролетела незаметно — ветер скользил по разгоряченной коже, бил в глаза, насмехаясь.

Недальновидный идиот…

Соскакивая у порога, он ринулся вверх по лестнице под суетливый визг дворовых девок и грубые мужицкие окрики. Не время, быстрее, почуяв неладное жалкая крыса могла сбежать.

Мать Варвары бегством дочери была глубоко потрясена, неловко приносила публичные извинения в его поместье. Сокрушалась о своей растоптанной чести, а последние дни жила затворницей. Самуил видел присылаемых ею людей — тихие, почти незаметные, они бродили вдоль болот, срывали незнакомые травы, перешептывались, ежась. Стоило ему заговорить — мямлили и уводили глаза в сторону. Казалось, судьбою ее дочери он озабочен куда больше нерадивой матери.

— Настасья! — Его рев разносится по поместью, вибрирует, раздирает глотку. Не останавливаясь, Брусилов летит по лестнице второго этажа, распахивает одну комнату за другой. Где-то должна предаваться вечернему отдыху барыня. — Настасья!

Не отзывается, очередная дверь поддается резкому рывку, с громким ударом ручки о стену отскакивает обратно, он отталкивает ее ногой.

На полу, среди круга свечей и дымящихся трав женщина. Осоловевший пустой взгляд, дрожащие губы, растрепанные волосы. Она растерянно поднимает голову:

— Почему дар молчит, неужели не крупицы не досталось даже на такое смешное дело… — В ее ломком голосе слышится изумление, но ему сейчас все равно. Рывком поднимает ее за острые, как и у дочери, плечи, встряхивает так, что на мгновение голова запрокидывается и ему кажется, что вот-вот хрустнет шея.

— Где служанка ее? Низкая девка с рыжими волосами где?!

Настасья Ивановна растерянно смаргивает, постепенно возвращается в нынешний мир, лопочет бессвязное:

— Ведьма сказала, ждать даров будет, с меня ей нечего взять, не взялась за работу. Сколько я ей всего пообещала, жизнь в достатке, земли… Дура… Отказалась, а иных я не знаю, деревенские бабок-шептух своих, что зеницу ока берегут, боятся, не выдают. Не чувствую, дара нет, не нахожу…

Злость плавит легкие, поднимается клокочущим рычанием в горле. Он не слышит, встряхивает снова, вбивается пальцами в тонкие кости, приподнимая над землей. Носки домашних туфель барыни раскачиваются, не касаясь богато отделанного пола.

— Служанка где ее, не испытывай моего терпения!? Что за дневники были у Варвары, что она постоянно написывала? Ты мать, ты должна знать о своей дочери хоть что-нибудь!

Стоило упомянуть дневники, Настасья крупно вздрогнула, дернулась всем телом и тут же обмякла. Взгляд, до краев наполненный ужасом, вцепился в его лицо. Она нервно засмеялась, дрожащими пальцами зажимая рот, даже не пытаясь высвободиться.

— Соврала мне Авдотья, значит. Принесла своей подружке бабкины дневники… Колдовство там, Самиул Артемьевич. Страшные обряды, пойми она, как распоряжаться ими — мы все пропали. Мы Варвару уже не найдем.

Пальцы разжимаются сами собой, старшая Глинка падает к ногам, опустив голову, шумно дышит и хохочет. Хохочет так, что закрадывается мысль о ее слабоумии.

Ведьмы. Проклятые ведьмы, отравившие его существование. Самым ужасным было то, что без Варвары он уже не сможет — зачахнет, сойдет сума. Так нужно… Любовная горячка, проклятие, такая яростная жажда, что с ней невозможно бороться.

А мелкая грязная девка у него эту возможность выкрала. Позволила хозяйке сбежать, развязала проклятый дар, дала в руки оружие.

— Где, я спрашиваю… — В его голосе горячим потоком бурлит чистая злоба.

Настасья не поднимает головы, говорит одним выдохом:

— На кухню служить отправила.

Короткий миг. Всего несколько секунд отделили его громко хлопнувшей дверью от сидящей на полу разрушенной изнутри барыни.

* * *

Кочка, следующая, нога предательски подвернулась, лодыжку обожгло болью и Варвара коротко вскрикнула, начиная заваливаться на бок. Самым обидным в такие моменты были не вспышки острой трусости, не замирающее сердце или боль в ноге — его руки на загривке, цепко сжимающие ткань рубашки. Хозяин не щадил ее чувств, показательно встряхивал, заставляя сжиматься, перебирая ногами в воздухе, пытаясь добраться до почвы. Глинка ненавидела, когда он подносил ее так близко, что носы едва не стукались, внимательный взгляд черных глаз затягивал, гипнотизировал.

В этот раз иначе не было.

Тонкие губы сливались с бледностью кожи, казались невыразительными нитками, когда нечисть насмешливо осклабилась. Тонкий длинный язык выскользнул наружу, коснулся уголка губ, когти больно царапали натянутую у шейных позвонков кожу.

— До козы бы уже дошло, а до солнышка никак не доберется… Высоко так, тяжело снисходить до простых указаний? Кому говорю: не глазами смотри, магией щупай. Сотворенные колдовством кочки только взором увидеть можно, природу твою они не обманут. Стоит, мнется, думает. Что ты думаешь, Варя? Тебе сказано уже, как поступать нужно, когда до тебя доберется озарение?

Каждая фраза сопровождалась встряхиванием, она молчала. Как и ее дар.

Сколько бы ни учил болотный Хозяин, сколько бы ни объяснял — она не чувствовала. Не ворошилось внутри ничего, не появлялось то зрение, о котором он говорил. Больше не слышался внутренний тонкий голосок. Лишь взгляд ровно шагающей даже по болотным бочагам нечисти колко проходился по лопаткам и позвоночнику. В любой момент он был готов ее подхватить.

«Одежды не наберешься на тебя, скудоумную. Утопишься, вонять будет хлеще привычного, а жрать уже как-то горестно».

И она молчала. Четвертый день послушно шагала, пытаясь обойти коварно подставленные под ногу колдовские кочки. Словно намеренно издеваясь над ним, с каждым днем все хуже. А он зверел, швырялся чахло тянущимися к солнечному свету тонконогими мухоморами, сбивал ногами неровные круги поганок и голосил так, что с истеричным хлопаньем крыльев вздымались над болотами длинноногие цапли.

Варвара почти уверилась: через пару дней не будет никакого договора, он ее сожрет.

— Бестолковая. Как младенец неспособный. Хуже… — С протяжным стоном он волочет ее на вытянутой руке к земляной косе на противоположном от землянки берегу. Не сбежать, на усталость не сослаться. — У тебя были магические выбросы? Хоть что-то помимо неудавшегося обряда?

На землю он ставит ее на удивление бережно. Под пальцами золотой пылью искрится воздух, пока перед ними появляется неказистая лавка, усеянная занозами. Хозяин опускается на нее, а Варвара остается стоять напротив, виновато сцепив руки в замок у живота.

— Было. — Коротко, голос дрожит. Он чует напряжение, поддается вперед, упираясь локтями в широко разведенные колени.

— Что ты в тот момент испытывала? Точно все расскажи, не юли. Мне нужно дар из тебя вытянуть, а ты жмешься, как девица лешему на выданье.