Битва за Лукоморье. Книга 3 - Камша Вера Викторовна - Страница 27

– Да ничего… будто шершень тяпнул, – мальчишка, морщась от боли, вытащил из ранки шип и вымученно улыбнулся.

На коже чуть выше правого запястья выступило всего несколько капель крови, но вокруг уже вздувалась опухоль.

– Ну-ка сядь, – увиденное Добрыне очень не понравилось, однако говорил воевода спокойно и уверенно. – Василий, живо поищи в седельных сумках тряпицу какую-нибудь.

– У меня есть, – Мадина протянула богатырю, склонившемуся над Терёшкой, вышитый платок.

Руки у нее тряслись.

Добрыня в виноватые женские глаза даже не взглянул и с треском разорвал платок пополам. Сноровисто перетянул парнишке руку, наложив выше ранки тугую давящую повязку. Второй кусок ткани намочил в ручье и прижал к распухающему запястью, всей душой надеясь, что холод снимет отек. И что одним отеком дело и кончится.

– Я же не знала… Я не нарочно… – губы у Мадины тоже дрожали. – Больно, парень?

– Пустое… Совсем… малость, – сидевший на траве Терёшка поднял голову. Он отчего-то щурился, часто моргал, глядя словно сквозь алырку, и это воеводе не понравилось еще больше. – А почему… темно так… разом стало?..

Добрыня осторожно развернул лицо парня ладонями к себе. Зрачки у того резко сузились – увидев это, великоградец испугался уже не на шутку. На лбу и висках Терёшки проступила испарина, губы заметно посинели. Говорил он с трудом, отрывисто и задышливо.

– Вася, пособи-ка. Вот так, пусть он спиной на тебя обопрется, – велел воевода, торопливо расстегивая на мальчишке ворот рубахи. – Дать попить, парень?

– Нет. Мутит… что-то, – выдохнул сын Охотника и вдруг сухо, рвано закашлялся. А когда прошел приступ, прошептал, жадно глотая воздух ртом: – Дышать… тяжко… В груди давит…

Яд действовал стремительно. К тяжелой одышке, мучительному кашлю и тошноте прибавились судороги, волнами пробегавшие по телу. Дышал бледный, как снятое молоко, Терёшка надсадно, со свистом и клекотом, в углах синих губ пузырилась пена, раненое запястье распухло. Сперва парень еще был в полусознании и даже, когда чуть отпускало, пытался храбриться, шепча, что вот сейчас встанет. Потом начался бред. Сын Охотника бормотал что-то бессвязное еле шевелящимися губами, хрипел, тянулся здоровой рукой к ножу на поясе.

Помочь богатыри ему не могли ничем. Ну, поддержать под плечи, чтобы хоть как-то облегчить дыхание, когда скручивал кашель. Ну, лицо обмыть… Из Великограда Добрыня захватил с собой в дорогу снадобья, что помогают от укусов ядовитой нечисти, но подчистую извел их на Яромира, когда тому досталось в Моховом лесу от зубов болотников. Да и неведомо еще, насколько полегчало бы от этих зелий Терёшке – яд-то иномирный.

Во дворце у Гопона Первого, то бишь Прова, может статься, разобрались бы, как поднять парня, но путь в Бряхимов был сейчас для отряда закрыт. А Терёшка мог даже здешнего утра не дождаться. Бедолага, впавший в забытье, и глаз-то уже не открывал. Тут нужен был местный лекарь, знающий толк в отравах и противоядиях… или чародей.

Добрыня не раз видел, что такое вздутые, почерневшие раны от отравленных стрел змеевичей. Багровые от жара скулы и искусанные губы Баламута у воеводы тоже до сих пор стояли перед глазами. Но о таких ядах, как тот, что свалил Терёшку, побратимы не слыхали никогда.

– Чем мне вам пособить? – уже раз в пятый негромко спросила Мадина, наклоняясь над неподвижным Терёшкой, чья голова лежала у Василия на коленях.

– Да чем ты тут поможешь, государыня… – отмахнулся от нее Казимирович, обтирая парню лоб и подбородок мокрой тряпкой.

Добрыня вновь вгляделся в синюшно-бледное, пугающе заострившееся мальчишечье лицо. Разогнулся, бросил взгляд на мерцавший над верхушками деревьев шар луны-солнца и поблагодарил про себя Белобога за то, что ночи в этих краях такие светлые.

– Сами мы ему не пособим. Надо из леса выбираться и у местных помощи искать. А ты, Мадина Милонеговна, не тяни руки больше без спросу никуда, – прозвучало это у воеводы жестко, как приказ. Вроде бы не к месту прозвучало, но непутевую дуреху стоило вразумить сразу, и желательно накрепко. – Своими очами теперь видишь: по Иномирью шляться – не в садочке прогуливаться… Не прибавляй нам хлопот.

Мадина в ответ только поджала губы, и воеводу это устроило: не спорит – и то ладно.

Терёшка даже не шелохнулся, лишь сдавленно застонал, когда Добрыня поднял его на руки и бережно устроил в седле Серка впереди Казимировича. Так устраивают в седлах раненых, если нельзя или не из чего сладить в походе конные носилки. В себя парень не приходил, дышал по-прежнему часто и неровно, с тяжелыми хрипами, и сердце билось слабо… Но главное – билось.

Двигаться решили берегом ручья, вниз по течению. Лес дальше вроде бы выглядел чуть посветлее, и побратимы приободрились: может, опушка уже близко? Там больше надежды кого-нибудь встретить. Да и вода текучая рано или поздно к людям выведет.

Ехали молча и сосредоточенно, на разговоры не отвлекаясь. По сторонам глядели в оба еще зорче, стараясь подальше объезжать заросли, в ветвях которых призрачно мерцали коварные цветки-огоньки.

Ручей стал шире, а за излучиной навстречу попалась звериная тропа, сбегающая к водопою по усыпанному пестрыми валунами береговому откосу. Развилку, где с ней пересекалась еще одна выбитая в подлеске стежка, первым углядел в папоротнике остроглазый Василий.

– Тропка-то эта, левая, кажись, плотнее утоптана, – окликнул он побратима. – Проверь-ка, Никитич.

Соскочив с седла и осмотрев развилку, Добрыня с первого взгляда увидал, что Казимирович не ошибся. Стежку, по всему, протоптали не олени с кабанами. Вскоре из чащи, куда она убегала, потянуло запахом печного дыма, перебившим сырые и сладкие запахи леса. Первыми дым почуяли заржавшие и забеспокоившиеся кони. Потом – люди. А большую круглую поляну, на которую выехал по тропинке отряд, трава покрывала, еще не виданная Добрыней и его спутниками. Черноватая, низенькая, редкая, с проплешинами и словно изрядно вытоптанная.

Дым поднимался над кровлей избы, стоявшей посреди поляны. Высокий подклет, резное крылечко, приветливо светившиеся оконца, переплеты которых затягивали вставки из слюды, – такую легко представить во дворе боярской усадьбы, но никак не в дикой лесной глухомани. Над крыльцом возвышалась островерхая шатровая крыша. Оконные наличники, ставни и причелины [12] тесаной кровли пестро раскрашены, охлупень [13] увенчан причудливым коньком-башенкой. Деревянные полотенца кровельных подзоров [14] тоже богато украшала резьба – тонкая, кружевная, узорчатая. Только вот всю эту красоту неведомые хозяева давненько не подновляли. То, как обветшала снаружи избушка, кидалось в глаза уже издали. Крыльцо и высокая труба у конька покосились, ставни покривились, краска и на них, и на крыше потускнела и местами облезла. По нижним венцам густо пополз лишайник, испятнав разводами потемневшие бревна. Деревянные чешуйки-лемехи, устилавшие крышу, кое-где почернели, тронутые гнилью.

– Уж не лесовик ли тут живет? – без тени обычной усмешки предположил Василий.

– Или колдун какой, – подалась вперед в седле Мадина, с подозрением разглядывая лесные хоромы.

Удивляло, что рядом с избой не виднелось никаких построек. Ни коровника, ни конюшни, ни амбара, ни сенного сарая. Даже собака, когда они выехали на поляну, из-под крыльца не забрехала.

Серко нерешительно переступил с ноги на ногу и опять коротко и тревожно заржал. Бурушко чутко повел ушами и прижал их к голове. Воевода огладил напряженную потную шею коня и ощутил, как по ней пробежала дрожь.

«Мне тут не нравится, – великоградец едва ли не кожей чувствовал, как не доверяет Бурушко этому месту. Как хочется коню объехать, будь его воля, поляну с избой десятой дорогой. – Тут совсем странно. Душно. Плохо».