Таро Люцифера - Маркеев Олег Георгиевич - Страница 50

Переулок был настораживающе пуст; редкие машины, припаркованные у бровки, казались неживыми. Чувство опасности, близкой и неотвратимой, стальным обручем давило на сердце.

Над головой в ветвях чахлого вяза забились вороны. Истошно заорали и черными крестами взмыли в вечернее небо.

Корсаков шарахнулся в сторону.

Из подъезда вышел седой мужчина в тренировочном костюме. До него было метров тридцать, и Корсаков решил обойти «спортсмена» по другой стороне.

Только сошел с тротуара, как за спиной взвыли тормоза.

Корсаков прыжком развернулся, пальцы стиснули рукоять пистолета.

Маленькая красная букашка мигнула фарами.

Ноги Корсакова словно влипли в асфальт. Он осознавал, что взъерошенный, с косо сидящим «стетсоном» и в перепачканном плаще со стороны выглядит глупо. Но не мог даже пошевелиться.

В окошко машинки высунулась белокурая головка.

— Привет художникам! — раздался веселый голос.

— Анна?

Пальцы на рукоятке пистолета дрогнули и разжались.

Глава пятнадцатая

Сквозь редкие, дымчатые тучи проклюнулся сырного цвета диск луны.

С высоты семнадцатого этажа пейзаж за окном казался макетом, сработанным в мастерской архитектора, озабоченного получением госпремии в области экономии стройматериалов.

Минималистическая, как детский набор кубиков, архитектура «спального района» угнетала изощренный глаз Корсакова. Практически всю жизнь он прожил в центре Москвы, живописные дворики, уютные горбатые улочки, сонные особнячки и помпезные знаки великих эпох стали естественной средой обитания, где дышалось и жилось совершенно по-особенному. Стоило оказаться среди хрущевских бараков или среди бетонных коробок «спальных районов», сразу же начинал чувствовать себя неуютно, а прожив больше одного дня, и вовсе заболевал душой.

«Это же какие сны снятся в такой „спальне“?» — подумала он. Но вспомнив, что и в барской усадьбе тоже одолевают кошмары, выгнал ненужные мысли из головы.

— Анна, чья это квартира? — спросил он, отвернувшись от окна.

— Моя.

Она вошла в кухню в домашнем: костюмчике для джоггинга с капюшончиком и в забавных тапочках-зайчиках на ногах. И Корсаков понял, что отсюда сегодня они уже никуда не уедут.

Уже выяснилось, Анна умела принимать решения и доводить их до конца.

В машине Корсаков не раз просил ее остановиться и выбросить его на любом перекресте, но Анна, поджав губы, лишь отрицательно мотала головой и до упора вдавливала педаль газа. Ее «божья коровка» оказалась на удивление ходкой и приемистой машиной, в потоке она ни чем не уступала расфуфыренным «мерсам» и «ауди». Вела машину Анна так сноровисто, словно права получила еще в детском саду.

Когда свернули с Кольцевой на Варшавское, и на горизонте возникли параллелепипеды микрорайона, Анна с улыбкой объявила: «Ты похищен без права выкупа». Корсаков здраво рассудил, что лучше этот сладкий плен, чем пыточный подвал у «близнецов», и не стал спорить.

Анна набрала воды в турку. Поставила на плиту.

— Квартира — педагогический экзерсис папочки. В стиле «почувствуйте разницу». Однокомнатная крохотуля на «задворках галактики» должна ясно дать понять непутевой дочери, что это все, что она заслужила. И все, на что она может рассчитывать при таком поведении.

Корсаков окинул взглядом кухню: нежные салатовые тона стен, обстановка, как из каталога «IKEA». Для банкирской дочери бедновато, но для девятнадцатилетней девчонки — выше крыши.

— Меня бы кто так воспитывал! — заключил он.

— Ага! Мне светит лишение наследства и отказ от дома, а он завидует!

Анна насыпала кофе в турку, стала помешивать ложкой.

— А работать не пробовала?

Анна сделала кислую мину.

— Как говорит папахен, в России больше нет смысла работать. За идею уже не модно, а за зарплату не получится. Все бабки уже распилены и заныканы на счетах в Швейцарии. Что касается бабок, папахену можно верить.

— Папа уже вернулся?

— А он разве уезжал? — удивилась Анна.

— Влад сказал.

— А-а-а… Это я ему лапши навешала, чтобы не мандражировал. А то звонил, блеял от страха, как козлик.

— Не хочешь узнать, что с ним?

— Не-а. — Анна встряхнула головой. — Пройденный этап.

Она ловко подхватила турку, когда шапка пены поднялась над краями. Разлила по чашкам. Перенесла их на стол. С полки достала пепельницу и пачку «Кэмела».

— Так, пьем кофе. Потом ты — в ванну, а я быстро что-нибудь соображу на ужин. — Не дав Корсакову возразить, она спросила: — Да, а почему ты на папиных бодигардов полез? Ушел бы — и все дела.

Корсаков попробовал кофе, удовлетворенно кивнул.

— Видишь ли, Аннушка, в годы моей юности было принято лезть в драку, если били своего. Даже если с этим «своим» ты был знаком всего пять минут.

Анна хмыкнула, посмотрела на свои ухоженные ногти.

— А я рожу тогда одному расцарапала, — с невинным видом сказала она. — Теперь он на больничном. Папахену пришлось ему премию выплачивать за расстройство здоровья.

Корсаков рассмеялся, ладонью прикрыв грудь, где под ребрами колыхнулась боль.

— Считай, что зачет сдала, — едва переведя дыхание, произнес он. — Наш человек!

— Берешь в ученицы?

Корсаков согнал с лица улыбку.

— Малыш, есть святое правило: можешь не быть художником — лучше не будь.

— Вот так все серьезно?

— Только так.

— Думаешь, я не смогу жить в сквоте?

Корсаков зло усмехнулся.

— Девочка, в сквоте бомжуют, а не живут. И уж тем более не работают. Многие тусуются, но самый умные не задерживаются. Как только сообразят, что можно легко подцепить какую-нибудь заразу, получить заточкой в спину или сесть на иглу, так только их и видели. Остальных ждет недолгая алкогольная или героиновая старость и смерть под забором. — Он устало махнул рукой. — Да что я говорю, ты сам все видела.

Анна, задумавшись, потеребила локон.

— Папа сказал, что Корсаков — это имя. Твои картины до сих пор в цене. — Она помялась. — А ты живешь на помойке. Это он так сказал, извини.

Корсаков пожал плечами.

— Имеет право. Ты же сама все видела. Помойка она и есть — помойка.

— Ну почему, Игорь?

Он протянул руку, погладил персиковый пушок на ее щеке.

— Как-нибудь расскажу.

Он лежал в благоухающей пене и никак не мог расслабиться.

Сначала по мышцам катились стальные шарики судорог, потом заныли синяки и ушибы. А потом в голове началась свистопляска.

«Трофимыч… Коньяк… Леня Примак… миллион фунтов стерлингов на алименты… Трофимыч… кровь, капающая с потолка… черный кабинет… таро Люцифера… Иван… Славка-Бес… оружие… Мария… чужаки в подвале… Трофимыч… Жук… парящие снежинки на холсте… пожар… Жук… Трофимыч… Владик… Анна… Анна… Анна».

Он пытался сложить мельтешащие образы хоть в какую-то систему, но пасьянс не складывался, карты путались, сами по себе менялись местами, не давались в руки, жили своей, особенной, сумасшедшей жизнью…

Корсаков выдохнул и с головой ушел под воду. Глухая тишина залепила уши. Под плотно сжатые веки лезла мыльная вода. Но он терпел, знал, стоит вынырнуть, и адов хоровод в голове закрутится вновь.

Откуда-то сверху донеслись глухие ритмичные удары. Колени, торчащие из-под воды окатила волна холодного воздуха.

Корсаков вынырнул.

Анна, просунув голову в дверь, с любопытством разглядывала его тело.

— Глаза не испортишь? — проворчал Корсаков, подгребая пену туда, где у статуй крепили фиговый листок.

Анна прыснула смехом, покачала головой.

— Ужин подан, ваша светлость.

— Сиятельство, — поправил ее Игорь. — Мы, Корсаковы, князьями были.

Анна сделала круглые глаза.

— Ой-ой-ой! А мы, Шиманские, как вещает папахен, приехали в Витебск аж на двенадцати тарантасах. Вот так!

Корсаков брызнул не нее водой, и Анна, пискнув, скрылась за дверью.