Странник (СИ) - Соболева Ульяна "ramzena" - Страница 37

— Сеньор Лоретти… церковь в Сан-Лоренцо… она горит.

Изабелла судорожно сжала руки, её лицо побледнело. В голове помутнело, и сердце сжалось в мучительной тревоге.

— Они сожгли церковь? — её голос дрогнул, а глаза расширились от ужаса.

Лоретти сжал зубы, стараясь подавить ярость, которая поднималась внутри него. Он понимал, что за этим пожаром кроется нечто большее. Толпа, разъярённая ненавистью, шла по следу Альберто, и если они найдут его, то не пощадят.

— Я сам отправлюсь туда, — Лоретти стиснул зубы, стараясь справиться с нахлынувшим чувством беспомощности. — Но мои люди будут повсюду — в городе, в лесах. Они найдут его, я обещаю, — он обернулся к Изабелле, и в его взгляде было что-то страшное.

Изабелла стояла молча, её лицо мгновенно побледнело, а губы едва шевелились, а руки вцепились в подол платья, кожа побелела, когда пальцы дрожа, почти разрывая ткань.

- Они хотят убить его! Убить моего сына! А что если он был там? Что если он там прятался…он и Рита?

Её голос становился всё громче, срывался, пока дрожь не охватила её тело. Стараясь выровнять дыхание, Изабелла схватилась за кресло, удерживая себя от того, чтобы не рухнуть на пол. Ей казалось, что пол уходит из-под ног, что стены сужаются, а комната, и так наполненная тьмой, погружается в непроглядный мрак.

— Альберто… Рита…Боже, нет, — её голос оборвался, когда перед глазами мелькнул образ сына и дочери, запертых в ловушке, окружённых пламенем. Её сердце, сжавшись, обрушилось в бездну ужаса.

Лоретти молча сжал кулаки, и кожа на костяшках побелела, от напряжения казалось, что кости готовы прорвать плоть. Едва уловимое движение, — и он вдруг метнулся к двери, холодным и решительным жестом указывая своему человеку выйти за ним.

— Слушайте меня внимательно, — его голос, низкий, срывающийся, не терпящий возражений. — Я хочу, чтобы вы немедленно отправили людей. Осмотрите место пожара. Пусть прочешут каждый угол, каждый тёмный закоулок. Обыщите город. Обыщите кладбище, вы не оставите ни единого камня неперевёрнутым, пока не найдёте его. И если кто-то из жителей решит приписать себе роль судьи и палача — они будут наказаны. Я добьюсь этого, чего бы мне это ни стоило.

Изабелла, кажется, не слышала его слов. Её взгляд затуманился, и сердце, захваченноё глухим отчаянием, нещадно билось. В сознании вспыхивали обрывочные картины — воспоминания, лица, рука сына, когда-то маленького, сжимавшая её пальцы, слова, обращённые к ней…нежное лицо Риты — всё это разрывалось на части, смываясь ужасом того, что прямо сейчас с ними что-то могло случиться.

— Джузеппе, — её голос дрожал, но в нём было то отчаяние, которое рождает лишь любовь матери, готовой на всё ради спасения ребёнка. — Найди их. Я не могу потерять его снова и ее…мою несчастную девочку… не теперь, когда всё открылось, когда мы знаем, кто он… Наш сын, Джузеппе.

Лоретти повернулся к ней, в его глазах застыла холодная, тёмная решимость. От него исходила какая-то суровая сила, не знающая пощады, и его слова прозвучали, как приговор:

— Я найду, Изабелла. И я уверен, что в церкви их не было. Я клянусь, что никто не тронет нашего сына… и твою дочь.

***

Шагая по мрачной улице, Джузеппе Лоретти не видел перед собой ни лиц, ни звуков — всё было смазано, всё потеряло смысл. Каждый шаг отдавался тяжелым ударом в груди, каждый вдох обжигал изнутри, оставляя лишь пустоту. Мутная пелена не отступала; в его голове всё звучало одно: Альберто — его сын. Его собственная кровь.

Всё, что он строил, всё, к чему стремился — в одночасье обернулось нелепой и жестокой ошибкой. Он столько лет выжигал себя ненавистью, не замечая, что это была не просто ненависть, а маскированная боль за потерянное. Всё это время он искал Альберто, безумно, яростно. И когда он наконец нашёл его, оказалось…оказалось что это самый близкий человек в его жизни.

Лоретти закрыл глаза, чувствуя, как грудь сжимается. Его мысли не отпускали: как он мог не узнать? Как мог не почувствовать свою собственную кровь? Тяжесть ошибок, запоздалого сожаления тянула его к земле, будто кандалы, но он знал, что больше всего ненавидит в себе именно это — слабость, сожаление, все те мелкие, никчемные чувства, которые он, как ему казалось, выжег до пепла много лет назад. Но они возвращались. И этот самый пепел оказался обманом: он ведь видел, как Альберто — его Альберто — был рядом, строил планы, обманывал его, играл роль святого падре. И украл его бриллианты.

Лоретти сжал кулаки, но то, что он чувствовал, не было злостью. Внутри всё сжималось и полыхало ненавистью, да — но эта ненависть была направлена на него самого. Он проклинал себя за каждый момент, за каждый взгляд, которым он, полагая, что это игра, оскорблял сына. Он думал, что воспитывает помощника, а, оказывается, собственными руками толкал его к пропасти, к преступлениям. Лоретти не хотел признавать: всё это время его единственный сын был рядом, ждал его признания, его участия, а он…

На мгновение его охватила слабость, и он остановился, чувствуя, как ноги дрожат от напряжения. Его лицо оставалось каменным, но в голове стучала одна мысль: если бы он знал... Только если бы он знал тогда, что этот ненавистный, коварный Альберто был его сыном, которого он так отчаянно искал. Только если бы он мог повернуть время вспять.

Но что бы изменилось? — спрашивал он себя. Может, он бы принял Альберто? Или оттолкнул бы его с той же горечью, считая врагом? И эти вопросы, как яд, продолжали разъедать его изнутри, мучительно и бесконечно.

Лоретти вышел на улицу, залитую кроваво-алой полосой заходящего солнца, и впервые за долгое время в его груди глухо стучала паника. Всё внутри холодело при мысли о том, что за каждый удар его сердца где-то там, в охваченной огнём церкви, его сын может быть уничтожен. Альберто — его сын. Руки Лоретти сжались, побелевшие костяшки едва не звенели от напряжения. Он знал одно: если он не возьмёт ситуацию в свои руки сейчас, то завтра будет поздно.

Огонь церковного пожара уже обрастал зловещими слухами: город кипел, как раскалённый котёл, — люди шептались, выкрикивали слова, от которых холодело на душе, при каждом удобном случае поднимали руки, проклиная якобы дьявола в человеческом облике. Слухи росли, ширились, пропитывали улицы, и этот яд ненависти разъедал всех, на кого касался. Ужасающая жестокость вспыхивала в глазах жителей, среди которых за один день падре Чезаре стал дьяволом.

Лоретти не мог этого допустить. Поднявшись по ступеням, он вошёл в дом – купил его за несколько часов и его люди перенесли туда все его вещи. Джузеппе направился прямиком к рабочему кабинету, где ожидали его люди. Одним коротким кивком он собрал их вокруг, не теряя ни секунды на предисловия.

— Сейчас же организуйте патрули, — его голос звучал жёстко, сдержанно. — Перекройте все въезды и выезды из города, направьте людей к церкви и в жилые районы. Пьетро, — он указал пальцем на самого надёжного из своих людей, — возьмите ещё четверых и обыщите каждый закоулок. Я хочу, чтобы каждый, кто произнесёт хоть слово против Альберто, получил предупреждение. Прекратить самосуды! Всем мирным гражданам велеть оставаться дома, по домам пустите слух, что Чезаре — это дело самого Лоретти, и никто больше не вправе вмешиваться.

Комната замерла, как и люди, впитывая приказы как губка. Пьетро едва кивнул, молча исполняя каждый приказ. Лоретти знал — люди из его ближайшего окружения не подведут, но и ему самому предстояло сделать всё, чтобы не дать городу сойти с ума. Ему понадобилось всё его влияние и власть, чтобы толпа хотя бы на мгновение унялась. Лоретти стиснул зубы и, не теряя времени, направился в сторону здания полиции. Его единственной задачей стало как можно быстрее добраться до начальника полиции, настоять, чтобы каждый гвардеец вышел на патруль, чтобы каждый был на стороже.

На улицах тем временем начиналась вакханалия — где-то поднимались крики, и безумие захлёстывало целые кварталы. В этих выкриках слышалось неистовство, клокотавшее в народе, и если бы Лоретти не знал этого города всю свою жизнь, то сейчас не узнал бы его. Здания сотрясались от проклятий, от рубленых фраз, полных ярости, которая выплёскивалась наружу, как ненависть давно зреющая в народе.