Несгибаемый (СИ) - Белогорский Вячеслав - Страница 47

Кофемашина послушно загудела, наливая в белоснежную чашку густой ароматный напиток. Малой уже стоял возле меня, жалобно виляя рыжим хвостом. Просящий взгляд гримби в надежде рассматривал вазу с печеньем.

Как только кофе был готов, я взял чашку и, не дожидаясь приглашения, удобно устроился в кресле, блаженно вытягивая уставшие ноги. Вазочка с печеньем перекочевала на пол к Малому.

Алекс сел рядом со мной на своё голографическое кресло, положив ногу на ногу:

— Так вот, Бэливер.

— Бэл.

— Что, прости? – переспросил Алекс.

— Просто Бэл, – сказал я, отхлёбывая черную жидкость.

Горячий напиток приятной волной прокатился по пищеводу. Сколько лет я не пил кофе! Кажется, последний раз был лет пятнадцать назад в Лочлэнде. Артон любил по утрам пить кофе и есть свежие булки, намазанные маслом. В моём мире это был очень дорогой напиток, доступный только аристократам.

— Хорошо, пусть будет Бэл, – согласилась голограмма, снова поворачивая голову в сторону экрана.– Так, что ты видишь, Бэл?

Я ещё раз глянул на изображение двух миров идентичных друг другу.

— О чем ты хочешь поговорить? – глядя на Алекса, спросил я, – О теории струн? Об Эйнштейне? О квантовой механике? Всё, что было мне доступно, это теории, которые невозможно подтвердить фактами. Однако то, что я родился в Лэвир-орбис, а сейчас нахожусь здесь, значит, что-то оказалось верным.

— Я понял тебя, – возбужденно произнесла программа и, встав с кресла, зашагала по комнате.

Поведение Алекса почему-то никак не увязывалось в моей голове. Программа, даже если она и совершенная, никак не могла испытывать столько эмоций, и тем более менять своё поведение в зависимости от реакции собеседника.

Однако Алекс вел себя совершенно как человек. Он остановился возле экрана, внимательно разглядывая планеты, а потом, развернувшись ко мне, возбужденно заговорил:

— Ты прав! Это всё теории, которые так и не смогли доказать. Однако ещё Эйнштейн говорил: «Существует загадка о параллельных мирах, которая связана с наличием пятого измерения, помимо временного и трех пространственных. Открытие этого измерения позволит людям путешествовать между различными реальностями».

— Но, насколько я знаю, время перестали считать измерением. Оно не стабильно, имеет свойство ускоряться и замедляться в зависимости от волнения во вселенной, – возразил я Алексу. – Опять же, после того как были доказаны кротовые норы, время потеряло свою линейность.

— Совершенно верно! Гравитация! Вот основополагающая понятия времени. За пределами гравитации время перестает быть линейным. Древние совершили множество открытий, которые текущее поколение теперь считает чудом, – мне показалось или голограмма действительно поддалась ностальгии?

Алекс замолчал. Изображение на экране не менялось. Допивая свой кофе, я немного даже загрустил. Может, все-таки попросить вторую кружку? Вторя моим мыслям, Алекс спросил:

— Ещё чашечку?

— Буду признателен, – согласился я, улыбнувшись и поставил чашку в кофемашину.

— Так вот! Первым открытием было доказательство червоточин или кротовых нор, – продолжил Алекс.

— Да, да, я помню эту историю, – рассмеялся я на слова Алекса. – Парадокс Левински?

— Верно, Алекс Левински, – улыбаясь, ответила голограмма. – Действительно смешная история.

— Сколько он, полгода гулял по кротовой норе?

— Девять месяцев. Алекс Левински зашёл в червоточину и вышел на три часа раньше, создав тем самым себе двойника. А дальше началось веселье. Чем дольше он находился в червоточине, тем дальше в прошлое он возвращался.

— Точно, – забирая вторую чашку с кофе, подтвердил я слова Алекса. – Он тогда собрал двадцать шесть двойников.

— Двадцать семь, – поправила меня голограмма.

Я снова рассмеялся, представив двадцать семь Бэлов, смотрящих друг на друга и не понимающих, что же теперь им всем делать. Всё закончилось, когда червоточина схлопнулась, а двадцать семь двойников исчезли, каждый в своё время.

Алекс Левински вошёл в историю как самый удачный учёный-неудачник. Эту историю мне рассказывал Артон, а вот слова программы звучали так, как будто он сам там побывал.

— После открытия Алекса Левински, – продолжал говорить Алекс, – квантовой механикой стали заниматься все кому не лень. «Более значимый вопрос заключается в том, сможем ли мы разработать квантовую теорию гравитации. Существует возможность, что она позволит нам создавать параллельные миры, даже если ранее они не существовали», – кричали журналисты со всех сторон.

Я внимательно слушал программу, снова ощущая себя мальчишкой в гостях у Артона. Чёрный кофе добавлял теплоты в непривычной обстановке. Малой, совершенно не интересовавшийся наукой, уже давно дрых под моим креслом.

— Однако прошло ещё много времени, прежде чем первый параллельный мир был открыт учёными. И в этот раз все открытия оставались под грифом “секретно”, так как ни одна теория не была верна. И в тоже время все теории заключали в себе частичку истины.

— Например, теория Выбора?

— Да! – согласился Алекс, снова подойдя к экрану. – Если человек выбрал апельсин в этом мире, то и в параллельном он тоже выберет апельсин. Не было никаких вариантов другой, альтернативной истории. Это всё равно что смотреть в зеркало.

— То есть теория струн не верна? – спросил я.

— Не совсем, – замявшись с ответом, голограмма вновь повернулась к экрану, разглядывая два мира, – она верна, если брать её основу о колебании частиц, создающих струны. Квантовые нити обладают более сложной структурой и могут существовать в различных состояниях одновременно.

— Значит, проблема только в выборе?

— Проблема в том, что параллельных миров не существует, – печальным голосов ответил Алекс, не отрывая взгляда от экрана. – Их создало наше неукротимое стремление познать непознанное.

Я молчал, пытаясь понять слова Алекса.

— Открытие параллельных миров оказалось не открытием, а созданием новых, абсолютно одинаковых, как две капли похожих друг на друга. А весь парадокс заключался в том, что созданные миры продолжали создавать друг друга, не останавливаясь в своем мире.

— Как Левински, продолжающий снова и снова входить в червоточину, – потрясенно пробормотал я.

— Верно. Вот только как раз парадокс Левинского и завершил эту часть эксперимента.

— Возврат во времени?

— Совершенно верно. Нам удалось тогда прервать цепочку создания новых миров. Всего их семь из миллиарда возможных. Семь новых идентичных друг другу, стремящихся к индивидуальности миров, – с некой отстранённостью произнес Алекс, снова садясь в своё кресло.

Он молчал, а мне казалось, что в данный момент лучше подождать, когда он снова захочет вести диалог. Хотя я отлично понимал, что Алекс обычная программа, не имеющая эмоций. Но было что-то в его молчании человеческое, и я не хотел этому мешать.

— То, что происходило дальше, было похоже на кидание камней в спокойную гладь воды, – снова заговорил Алекс, спустя некоторое время. – Каждый мир стремился выбрать яблоко, а не апельсин. Именно это привело к коллапсу.

На экране появилась другое изображение, больше похожее на генеалогическое дерево. От первичного мира с названием Зеро-орбис шли две линии к ещё двум мирам и от этих двух ещё к четырём. В нижнем левом углу получившегося треугольника стояли два мира – Лэвир-орбис и Нэвир-орбис.

Только теперь, несмотря на схожесть, каждый мир, кроме первичного Зеро-орбиса, был словно поражен болезнью. Я подошёл к экрану, разглядывая планеты и вчитываясь в названия и в их описание. Так называемый день «X» произошёл во всех мирах одновременно: смещение полюсов, образование разлома, извержение вулкана и прочие, и прочие катаклизмы, изменяющие внешний облик планеты.

— А теперь мы замечаем, что все миры вне зависимости от нашего желания пытаются вернуться к первоначальному состоянию, – тихо произнес Алекс, встав за моей спиной.

Я допил остатки кофе и, повернувшись к нему лицом, сказал: