Терапевтическая проза. Ирвин Ялом. Комплект из 5 книг - Ялом Ирвин - Страница 81

Эрнест обратился за помощью к друзьям. Больше всего он надеялся на Пола. О том, чтобы поговорить с Маршалом, не могло быть и речи. Его реакцию нетрудно было предсказать: во-первых, осуждение, потом на голову Эрнест обрушится его гнев за отступление от традиционной методики, а потом – безапелляционное требование прекратить работу с этой пациенткой и пройти повторный курс психоанализа.

К тому же Маршал уже не был его супервизором. На прошлой неделе ряд любопытных событий заставил Эрнеста отказаться от его услуг в этом качестве. Полгода назад к Эрнесту обратился новый пациент, Джесс. Он досрочно прекратил курс терапии у одного известного в Сан-Франциско психоаналитика, с которым работал уже два года. Когда Эрнест поинтересовался, что стало причиной этого шага, Джесс рассказал ему странную историю.

Джесс, неутомимый бегун, тренировался в парке Голден-Гейт и заметил странное шевеление в алых зарослях плакучего японского клена. Подойдя поближе, он увидел жену своего терапевта в страстных объятиях закутанного в шафран буддийского монаха.

Перед ним встала дилемма. Джесс даже не сомневался, что видел жену своего терапевта: в свое время он ходил на курсы икебаны, а она была известным мастером школы Согэцу – наиболее инновационной среди традиционных школ. Он дважды встречал ее на конкурсах по икебане.

Что делать? Психоаналитик общался с ним формально, держал пациента на расстоянии, и Джесс не испытывал к нему особой привязанности, но он был превосходным специалистом и очень помог ему, так что Джесс не хотел причинять ему боль, рассказывая горькую правду о жене. Но, с другой стороны, как он мог продолжать лечение, скрывая такой секрет? Единственный выход, решил Джесс, – прекратить лечение под предлогом неразрешимых проблем с расписанием сеансов.

Джесс понимал, что все еще нуждается в терапии, и по рекомендации своей сестры, клинического психолога, обратился к Эрнесту. Джесс родился в Сан-Франциско в богатой семье с не менее богатой родословной. Амбициозный отец, банкир, надеялся сделать сына своим преемником и передать ему семейный бизнес. Он фактически задавил сына своими амбициями, и Джесс бунтовал по любому поводу: за неуспеваемость его исключили из колледжа, два года бездельничал, пристрастился к алкоголю и кокаину. Пережив болезненное расставание в женой, с которой прожил пять лет, он начал понемногу налаживать свою жизнь. Сначала – длительная госпитализация и последующая амбулаторная реабилитационная программа по снятию алкогольной и наркотической зависимости, потом обучение ландшафтному дизайну – он сам выбрал эту профессию, потом – два года терапии у Маршала и неукоснительные тренировки и бег для восстановления физического состояния.

В первые полгода работы с Эрнестом Джесс рассказывал, почему ушел от предыдущего терапевта, но отказывался назвать его имя. Сестра слишком часто рассказывала ему, как терапевты любят посплетничать друг о друге. Но шли недели, Джесс начал доверять Эрнесту и однажды вдруг раскрыл эту тайну: предшественника Эрнеста звали Маршал Стрейдер.

Известие ошеломило Эрнеста. Только не Маршал Стрейдер! Только не его несокрушимый супервизор – скала Гибралтар! Эрнест столкнулся с той же дилеммой, которую пришлось решать Джессу. Он не мог сказать Маршалу правду, так как был связан профессиональной клятвой конфиденциальности, и не мог продолжать работать с ним, скрывая столь горький секрет. Но это была не такая уж большая проблема, так как Эрнест давно уже подумывал отказаться от супервизорства, и эта новость дала ему необходимый стимул.

Так что Эрнест с дрожью в коленях сообщил Маршалу о своем решении. «Маршал, я уже давно думаю, что пришло время закончить наше сотрудничество. Вы многому меня научили, и вот в возрасте тридцати восьми лет я решил попрощаться с вами и начать самостоятельную жизнь».

Эрнест был готов встретить активное сопротивление Маршала. Он знал, что услышит от своего супервизоа: вне всякого сомнения, Маршал будет настаивать на анализе мотивов столь поспешного разрыва. Он наверняка захочет узнать, когда Эрнест принял это решение. Что же касается патетического стремления Эрнеста к самостоятельности, Маршал в момент расставит все по местам. Он скажет, что это лишь очередное проявление подросткового иконоборчества; он даже намекнет, что эта импульсивность говорит о незрелости Эрнеста и отсутствии у него потребности в самопознании, столь необходимой для работы в Институте психоанализа.

Как ни странно, но ничего подобного Эрнест от него не услышал. Маршал выглядел уставшим и растерянным. «Да, возможно, пришло время расставаться. Мы всегда можем возобновить наше сотрудничество в будущем. Удачи вам, Эрнест. И мои наилучшие пожелания», – безразлично ответил он.

Но эти слова и отказ от супервизорства не принесли Эрнесту облегчения. Наоборот, он был в замешательстве. Он был разочарован. Лучше услышать осуждение, чем такое безразличие.

Потратив полтора часа на изучение длинной статьи, посвященной роли сексуальности в терапевтических отношениях, которую Пол прислал ему по факсу, Эрнест набрал номер друга:

«Спасибо за „Кабинетных Ромео“ и „Влюбленных докторов“! Пол, боже правый!»

«О, я так понимаю, ты получил мой факс».

«К сожалению, да».

«Почему „к сожалению“, Эрнест? Подожди-ка минутку, я перейду на радиотелефон и к моему удобному креслу. Сдается мне, это будет драматический разговор… ага… Итак, почему же „к сожалению“»?

«Потому что моя ситуация в корне отличается от твоих „Кабинетных Ромео“! Автор этой статьи поливает грязью нечто очень ценное, нечто такое, о чем он не имеет ни малейшего представления. Таким вульгарным языком можно опошлить любые тонкие материи».

«Тебе так кажется потому, что ты смотришь на ситуацию изнутри и не видишь, что же происходит на самом деле. Но тебе необходимо понять, как все это выглядит со стороны. Эрнест, после нашего последнего разговора я очень беспокоюсь за тебя. Только послушай, что ты говоришь: „глубокая искренность, любовь к пациенту, тактильная депривация, быть достаточно гибким, чтобы дать ей ту физическую близость в терапии, в которой она нуждается“. Мне кажется, что у тебя, черт побери, тормоза отказали! Я думаю, что ты идешь семимильными шагами к серьезным неприятностям. Послушай, ты же хорошо меня знаешь. С тех самых пор, как мы начали работать в этой области, я не устаю высмеивать ортодоксальных фрейдистов, так?»

Эрнест пробормотал, что, мол, так.

«Но когда Верховный Отец говорит, что, „находя объект любви, мы всегда заново обретаем его“, я понимаю, что в этом что-то есть. Эта пациентка задевает какие-то струны в твоей душе, вызывает в тебе что-то, что возникло не здесь и не сейчас».

Эрнест молчал.

«Хорошо, Эрнест. Отгадай загадку: какая женщина безоговорочно и безоглядно любила каждую молекулу твоего тела? У тебя есть три попытки!»

«О нет, Пол. Только не надо опять рассказывать мне всю эту чушь про мать. Я никогда не отрицал, что у меня была хорошая, заботливая мать. Она в первые пару лет задала мне отличный старт; у меня сформировалось базовое доверие – вот, наверное, откуда берется моя беспорядочная откровенность. Но она не была такой уж хорошей матерью, когда я стал самостоятельным; до самой своей смерти она так и не простила меня за то, что я бросил ее. Так на что ты намекаешь? Что на заре жизни я получил мощный импринтинг, как желторотый утенок, и с тех пор все это время искал двойника моей мамы-утки?

А даже если так, – продолжал Эрнест. Он свою речь знал – у них с Полом уже были такие споры в прошлом. – Даже если так – хорошо, я согласен. Частично. Но ты со своим редукционизмом пытаешься убедить меня в том, что я, взрослый человек, только и думаю, как бы найти всепрощающую мамочку. Чушь! Я да и все мы представляем собой нечто большее. Ты да и весь психоанализ идете по ложному пути потому, что забываете о том, что в настоящем существуют реальные взаимоотношения, не предопределенные прошлым, возникшие в данный конкретный момент времени, когда две души соприкасаются, и тогда на них влияет скорее будущее, чем прошлое и детские воспоминания. Они испытывают влияние „еще не“, влияние того, что уготовила нам судьба. Нашего товарищества, нашего стремления объединиться и вместе переносить жесткие экзистенциальные повороты жизни. И эта форма отношений – чистота, принятие, взаимность, равенство – это спасительная и мощнейшая сила, которую мы можем использовать для исцеления».