"Фантастика 2024-164". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Решетов Евгений Валерьевич "Данте" - Страница 237

В общем, окрестили любушу Ксеньюшкой, сыграли свадьбу. Да родня степняцкая наотрез отказалась от приглашения — наоборот, пообещали ордынцы, что бедовому казаку теперь не жить, что подстерегут его за городком и живота лишат… Да тут-то подвернулся князь Федор Иоаннович, по Дону на Азак шедший — он позвал вольных воинов в поход, а затем и в княжество свое на поселение. Отец с матерью уговорили Гаврилу отправиться в земли Елецкие с молодой женой — пусть страсти поулягутся, глядишь, и отойдут родичи Ксении.

Не ведомо казаку, смирились ли тесть с тещей, да братья супружницы, иль нет — но у них с женой все ладится; народился сынок Никитка, а Ксюшка уже второй раз непраздна… Сруб крепкий поставили, в окрестностях града получили солидный кусок плодородного чернозема — да ведь и не врал князь о лесах, полных непуганой дичи да реках, кишащих рыбой! А что казаки несут службу дозорную — так то им не в тягость. Все одно после разгрома Мамая на Куликовом поле татары в донских степях заметно поумерили свой пыл.

Да, был набег Ак-Хози — да побили ельчане булгар, лихо погромили! Вроде уже и позабылась Гавриле короткая осада и страх, с ней пережитый…

Вновь глубоко вздохнул казак, наслаждаясь сладостью степного воздуха — да подцепил ножом кусок сайгака, запеченного на углях, и с удовольствием вцепился зубами в жестковатое, но ароматное, дымное мясо. Хорошо! И вид к тому же отличный…

Лысой горы — это очень древний курган. Может скифский, а может и половецкий… Но это единственная высота в округе — и степь с нее просматривается на многие версты. Хорошо заметен с Лысой горы и древний Муравский шлях, коим татары повадились ходить на Русь из Крыма. Тот же темник Мамай вел по сей сакме многочисленную ордыскую рать… Венчает же насыпной холм половецкая каменная «баба» — вот подле нее и улеглась на ночь казачья сторожа из десяти донцов.

Подле нее заложили казаки сигнальный костер…

Светает. Вот уже и большая часть неба посерела, оттеснив густую ночную тьму на закат; на восходе же небесной свод озарился багряным пурпуром зарождающегося солнца. Красиво — да очень красиво! Но казаку почему-то вдруг подумалось, что каким-то кровавым оттенком отдает нынче заря…

Ветер поменял направление — подул в спину, со стороны Елецкой земли. А мгновением спустя вдруг встревоженно заржала кобылица-Беляна, словно что-то почуяв… Лошадь принадлежит Стогневу, голове казачьей заставы — и чуйка у нее будь здоров, волка за версту узнает! Тотчас вскинулся расслабленный до того казак, несущий ночную сторожу, принялся спешно натягивать тетиву на тугой составной лук — а уж следом за Беляной тревожно зафыркали и оставшиеся кони донцов.

Неужто какой матерый волчара крадется к лошадям с подветренной стороны⁈ Так ведь не слышно же было воя ночью — даже в отдалении не слышно…

Закончив с тетивой и подхватив колчан с земли, Гаврило напряженно крикнул, следуя к половецкой «бабе»:

— Вставайте, браты! Лошади серых почуяли!

Заворочались казачки, закряхтели со сна — а Гаврило уже поравнялся с каменным изваянием… Да ахнул от изумления! Никакие это не волки — татары ночью курган обошли, да спешившись, теперь наверх ползут!

Скрытые покровом ночной тьмы, опытные степные охотники подбирались к вершине кургана с подветренные стороны, чтобы лошади запаха чужаков не почуяли… И как только угадали, что на кургане казачья сторожа дозор несет? Ведь донцы разводили костры для еды в парных, связанных промеж собой ямках, чтобы не выдать себя ночью искоркой огня или дымом днем… Выходит, спасли сторожу верные лошади, вовремя упредив об опасности! Да ветер с родной стороны крепко помог…

— Враг!

В двух вершках от Гаврилы свистнула татарский стрела, едва не щекотнув казака вороньим опереньем! Да вовремя дернулся назад ратник, заметив смазанное движение в стороне — и одновременно с тем почуяв смертный холодок, обдавший спину… Дернулся, уже наложив собственный срезень на тетиву — и тотчас выстрелил в ближнего ворога, вскарабкавшегося на вершину кургана! Татарину не хватило краткого мгновения восстановить равновесие и поднять к груди плетеный щит-калкан — но казацкая стрела уже ударила ордынца в грудь, опрокинув назад…

— Бей!!!

— Ал-ла-а-а!

Бросилась навстречу ворогу проснувшаяся сторожа — а степняки ответили множащимся по крутым скатам кургана боевым кличем. Как видно много татар, куда больше дозорного десятка! Засвистели стрелы с обеих сторон, разя противников едва ли не в упор; рухнули наземь три ордынца, сбитые срезнями донцов — но осел на колени, жутко хрипя и товарищ Гаврилы, Игнат. Хрипит казак, потому как срезень поразил его точно в грудь…

— Бей!

Отбросив в сторону бесполезный в ближнем бою лук, Гаврила выхватил из ножен легкую, верткую саблю. Собственный щит так и остался у костра… Первый вражеский удар казак принял, воздев клинок над головой — но одновременно с тем донец шагнул влево… Скользящим блоком Гаврила стряхнул татарскую сабельку в сторону — да лихо рубанул на противоходе, целя в голову ордынца.

С потягом рубанул, развернув корпус и разогнав собственный удар!

Болью отозвался он в кисти, как только острие клинка врубилось в глазницу отчаянно завопившего ордынца! Не поспел степняк за резвым, молодым казаком, не смог вовремя вскинуть калкан к голове… А Гаврила уже встречает нового татарина, бросившегося на казака следом!

В этот раз скользящий блок ратник поставить не смог — и тяжелый, рубящий сверху-вниз удар степняка принял на лезвие собственной сабли, для верности придержав ее левой рукой. Понятное дело, что с внутренней, не заточенной стороны — но такой хват помог Гавриле парировать удар ворога, с силой увести его вправо… И тут же донец уколол навстречу собственным, едва изогнутым клинком, все еще придерживая дол сабли левой рукой! Уколол накоротке, вогнав острие в грудь замершего на мгновение, глухо застонавшего ордынца, осевшего на колени в следующих миг…

Никогда не слышал казак о фехтовальной технике «полумеча» — не слышал, но в бою применить смог!

— Гаврила, не сдюжим! Пали костер, скорее!

Стогнев срубил лихим косым ударом ринувшегося к дозорному татарина, только-только вскарабкавшегося на вершину кургана — а сам Гаврила, промедлив всего мгновение, молча побежал к заранее сложенному сигнальному костру… В основании его для верности увязаны в «колодец» сухие березовые плашки — густо обложенные срезанной с них корой и сушняком. А вот поверху «колодца» — целый сноп свежей травы, только с вечера скошенной…

В одно мгновение понял казак, что утреннюю атаку татары предприняли неспроста. Ведь коли то была сотня степных разбойников какого мурзы, следующего на Русь за полоном — то обойдя курган ночью, поганые давно уже ушли бы на полуночь! На худой конец, схоронились в ближайшей степной балке иль роще-колоке… Ведь зачем терять нукеров в жестокой сече с казаками, коли дозор удалось обойти?

Но ордынцы точно задались целью перебить сторожу — во что бы то ни стало перебить!

А значит… Значит, это вовсе не рядовой набег на порубежье. И степняки упрямо прут вперед, не считаясь с потерями, чтобы казаки уж точно не смогли бы послать гонца в Елец! Да и сотня татар — разве это большая угроза быстро набирающему силу княжеству? Нет, тут в ином дело…

Не иначе как подтвердились худшие догадки князя Федора Иоанновича — и хан Тохтамыш ведет орду Муравским щляхом. К Ельцу ведет, к казачьему острогу на Печурах — где живет в просторном, еще пахнущем свежим деревом срубе непраздная Ксения да шепелявящий малец Никитка…

— Господи, помоги зажечь! Господи, помоги…

Трясущимися руками извлек Гаврила огниво на свет Божий — да принялся отчаянно высекать искру на трут. Со второй попытки зажег, задымилась пакля… А уж там казак осторожно раздул огонек — и тотчас вложил горящую паклю в основание сигнального костра.

Теперь бы дать огню разгореться…

Горько стало казаку, осознавшему скорую гибель — осознавшему, что жену и сына никогда он уже не увидит. Что новое дитя его народиться без отца — и уже не подержать Гавриле младенчика на руках, не вдохнуть его пахучего, сладкого аромата… Не крестить, радуясь вместе с женой общему на двоих счастью.