"Фантастика 2024-164". Компиляция. Книги 1-25 (СИ) - Решетов Евгений Валерьевич "Данте" - Страница 154

— Вот ты дружинных жалеешь. Так из них добрая половина с Куликова поля увечными ушла — и в том обозе с ранеными мы все вместе на телегах тряслись! А если бы Олег Рязанский да Владимир Храбрый с ратью не поспели бы — представляешь⁈ И дружинные бы сгинули, и муж твой… любимый.

Настасья покрепче вцепилась в руку кузнеца так, словно и его сейчас попытаются забрать на брань с литовцами:

— Любимый, конечно любимый! Все верно ты Прошенька говоришь, все верно! Бить поганых литвинов надобно — бить, не жалея! Да только ты сам уж на брань не ходи, не тяни жребий…

И вновь заискивающий такой, встревоженный взгляд в глаза супруга. А кузнецу то и приятно: греет его душу неподдельное волнение не очень-то обычно и ласковой, а иногда и откровенно сварливой жены! Ведь сколько уж лет вместе, сладость и радость былых чувств давно поутихла…

Пока не заговорит Прохор про брань. Тут Настасья стелется, аки котеночек ласковый — видать, не все чувства-то развеялись! И то верно: не ценим мы, что имеем, в том числе и любовь супружью — а осознаем ту ценность, лишь когда все потеряем или страшимся потерять… Кузнец вон хорошо помнит, как тяжело, с каким надрывом отпустила она его на Куликово поле! Да ничего поделать не могла — жребий ведь Прохору выпал.

Жребий к слову, очень непростой. Княжеское войско ведь не только из дружины состоит личной да боярской — большие города на битву свои полки выставляют. Какой город победнее, там и полк выйдет без броней, со слабым оружием. А какой побогаче — там ополченцы выйдут и с броней, и с оружием ладным! Вон, копейщики с крепкими рогатинами да в кольчугах с нашитыми на них стальными пластинами на животе и на сердце, да в шеломах — то ведь на Куликах московского ополчения вои были… Да и ратники с самотрелами — большая часть москвичи!

Так-то оно так… Вот только стараниями князей Московских, начиная с Даниила Александровича, продолжая Иваном Калитой и всеми последующими владетелями княжества — их стараниями в городе собирались лучшие кузнецы, мастера каменного дела, кожевенники, плотники, и иные мастеровые… Собирались на протяжении целого столетия — да пустив корни в стольном граде, свое искусство передавали по наследству, воспитав уже несколько поколений искусных мастеров. Вон и княжеская дружина в лучшей на Руси дощатой броне ходит, да и иных княжеств гриди за счастье почитают купить именно московский клепано-пришивной панцирь…

На всю Русь слава об умельцах стольного града гремит!

И мог ли рискнуть князь Димитрий Иоаннович в сече таким богатством, как московские мастеровые? В общем-то, и мог — проиграй он Мамаю, Москва бы все одно не устояла, да сам князь живота бы лишился… Но и всех подчистую умельцев выгрести Димитрий не пожелал. Потому-то и кинули жребий — причем среди тех, кто хотя бы одного старшего сына имеет, кто умение свое уж передал! Так у Прохора сыновей трое, старшему — Никитке — как раз четырнадцать весен исполнилось прошлым летом; ему же и выпал тогда жребий идти на Куликах драться…

Теперь вот новая брань с литовцами — и снова жребий приходится тянуть. Правда, вернувшихся с жуткой сечи с татарами, да получивших раны силком в ополчение не тянут. Но так ведь и Прохор мужик совестливый — да на литовцев он крепко зол! Вот и стелется пред ним Настасья, наступив на горло бабской гордости, вот и заискивает, и приласкает лишний раз, и приголубит… Надеется, что снова понесет — хоть и немолодые лета, к сорока дело идет! — и тогда муж точно засовеститься уходить на брань…

А все потому, что как отправился он на Куликово поле, так и поняла прежде горделивая, порой сварливая баба — ой любит, ой как же сильно любит она своего Прошеньку!

Муж, между тем, подбородок задрал, глаза от Настасьи отвернул, хмурится, размышляет над ее словами… А женка-то кузнеца уж с иного боку заходит:

— Я вот проповедь батюшки Алексея никак не могу забыть, не идут слова его из головы… Как же торжественно он тогда произнес: победа князя Димитрия Иоанновича на Куликовом поле разнеслась на весь христианский мир! Базилевс Царьграда и сербские владыки, круль ляхов и мадьяр, и даже немцы из земель Ганзейских — все они славят победу русичей! И слава тех, кто дрался на Куликовом поле с магометанами, кто стоял за Русь Святую и веру Православную — их слава уже не померкнет в веках! И дети наши, и внуки, и правнуки — все запомнят славу русского воинства, сражавшегося на Куликовом поле!

Вот значит, как разумеет Настасья: задобрит мужа, захвалит за одержанную победу — а что по сравнению с ней брань с какими-то литвинами? Да Ягайло на один плевок супротив орды Мамаевой!

И ведь верно рассчитала хитрая баба: уж невольно улыбается Прохор, радостно ему слушать восхищенные речи жены! Да и ведь и заслуженно хвалят русских ратников за победу над агарянами — и живых, и павших…

Немного подумав, кузнец уж больше в шутку ответил жене:

— Да пока весть о победе нашей дошла до земель далеких, так уже все и переврали! Вот круль ляхов и мадьяр сочтет, что князь Димитрий с Мамаем бился по поручению хана Тохтамыша, своего законного господина… Что думаешь, вру? А вон булгарские купцы, что на торг явились, так по началу и говорили! Пока ряшки им не начистили…

Настасья попыталась было отрицательно покачать головой, но разошедшийся Прохор в ее сторону даже не посмотрел:

— В землях же Ганзейских немцы сочтут, что дрались с обеих сторон лишь дружинники конные — рыцари по-ихнему… И ведь скажут, что невелики были силы с обеих сторон — вполовину, а то и еще меньше, чем было на самом деле! Ибо у них самих рыцарей даже на большую сечу не так и много собирается… А что у татар больше половины войска — легкие конные лучники, так кому же об этом в земле немецкой ведомо⁈

Вновь, вновь горячится Прохор — Настасье пришлось уж едва ли не повиснуть на его плече! И заговорила она горячо, страстно — в самое уху мужу:

— А ты не думай про булгар, мадьяр с ляхами, да немчуру поганую! Главное ведь, чтобы дети наши помнили о победе славной на Куликовом поле! Так ведь тут-то все в наших силах — мы им правду честно поведаем, а не байки, что переврали иноземцы… Ой, Прошенька, а вон и сладкие калачики мои любимые! Купишь?

Очередной заискивающий взгляд в глаза мужа — да тот и сам от сладких, сдобных калачей никогда не откажется:

— Ну, куплю — куда деваться-то!

Глава 4

Вересень (сентябрь) 1381 года от Рождества Христова. Москва.

…Высокий и поджарый, жилистый и ловкий князь вихрем влетел в нарядные, богато украшенные палаты великокняжеского, белокаменного терема, обращая на себя невольные взгляды челядинок, тайком смотрящих ему вослед… А кто и в лицо бесстыже воззрится, даже с вызовом — словно предлагая себя! Да и то, хорош собой Владимир Андреевич, пригож лицом — а что бывает порой порывист и горяч, так то, может, и худо для князя… Но для девок-то совсем не худо — скорее наоборот!

Впрочем, Владимир Андреевич в сторону холопок даже не смотрит — да и в сторону боярынь не заглядывается, и на девиц-княжон, вроде бы и ровню себе, взгляда не обратит. Нет, любит он только жену и младенчика-сына, а других женщин для него как будто и не существует вовсе… Лишь случайно встретив супругу брата, Евдокию Дмитриевну, следующую в сопровождении собственной чади, радостно улыбнулся ей славный муж — да без всяких церемоний обнял столь же ласково встретившую его княгиню. Да и что говорить, таких верных и надежных спутниц, коей стала Димитрию Московскому дочь Нижегородского и Суздальского князя, еще поискать нужно…

Но вот и гридница. Стоящие у входа ее дружинники лишь низко поклонились «Храброму» князю, наряду со старшим братом именуемому «Донским» — преградить ему дорогу никто не додумался, и даже не рискнул бы! И вот уже, широко улыбнувшись, Владимир Андреевич влетел в просторную залу, стены которой украшает скрещенное оружие и шкуры добытых на охоте зверей, а по центру стоит широкий, продолговатый стол. В свою очередь, в изголовье его высится красивый резной трон — трон великого князя Владимирского…