Завоевание куртизанки - Кэмпбелл Анна - Страница 27

Но в эту ночь он как будто ненавидел ее.

Она чувствовала презрение в каждом его жесте. И невзирая на это, ее предательское тело трепетало, откликаясь на его страсть, и это не было притворством опытной Сорайи, а только откликом одинокой души Верити.

Кайлмор пошевелился и, просыпаясь, удивленно что-то проворчал. Он лежал один в постели Верити, и в воздухе еще стоял запах их слившихся тел.

Это, конечно, было ему знакомо.

Менее знакомыми были чувство вины и сожаления, прятавшиеся в мрачной пустоте его груди, там, где у большинства людей находилось сердце.

Сбежав, Сорайя увезла с собой единственный источник его счастья. Он был в отчаянии и хотел вернуть его, как ребенок, потерявший любимую игрушку.

Теперь он получил назад любимую игрушку, но ему по-прежнему хотелось плакать.

Его гнев после ее исчезновения. Три месяца мучительного воздержания. Ее оскорбления. Все это могло бы объяснить то, что он только что сделал с ней.

Со стоном он сел в постели. Набросился на нее как дикий зверь. Он просто не владел собой. Никогда еще он не обращался так с женщиной.

Он с содроганием вспомнил, как излил в нее свое семя. В тот момент ему хотелось, чтобы она захлебнулась в его семени, хотелось заполнить ее так, чтобы в ее хрупком теле не оставалось никаких следов, кроме его собственных.

Совесть содрогалась от содеянного, а непокорная плоть торжествовала, впервые узнав, какое наслаждение полностью, не сдерживаясь, овладеть женщиной. Всегда он был осторожен, не желая плодить ублюдков, обреченных страдать от проклятой крови рода Кинмерри. Но в те безумные секунды, когда он изливал все свои несчастья в Верити, в эти несколько секунд ни единая мысль о последствиях не остановила его. Во всем мире оставались лишь он и эта женщина, и его тело требовало ее согласно всем законам природы.

Это было восхитительно.

Но сейчас Кайлмору было плохо и грустно, он устал от этой игры.

Герцог хрипло усмехнулся. Игра только началась. Он уже не мог отказаться от нее. Его желания не допустят этого, как бы ни возражал хороший человек, скрывавшийся где-то в самой глубине его души.

К чему приведет его безумное желание обладать этой женщиной? Сейчас Кайл мора это мало беспокоило.

Он без труда отыскал Верити, лишь удивившись, что из всех помещений она выбрала его комнату. Но вероятно, она этого не знала. Отведенная ей комната была больше по размерам и лучше обставлена, как и полагалось для хозяйской спальни.

Он поднял свечу и посмотрел на смятую подушку и лицо спящей Верити. Даже в колеблющемся свете он заметил на ее щеках следы слез. Жалость и вина слились внутри него в одну мутную черную массу. За все время этого тяжелого испытания она ни разу не заплакала, а сегодня он заставил ее плакать.

Как она должна ненавидеть его. За грубость. За слепую похоть. За то, что не смел справиться с собой. Любой достойный мужчина отпустил бы ее.

Отпустить ее? Если бы он мог. Даже мысль, что она покинула его постель, вызывала у него желание что-нибудь сломать.

Он задул свечу, медленно наклонился и, сдвинув в сторону одеяло, поднял Верити на руки. Грубый хлопок под его руками оказался мужской рубашкой, которую она где-то нашла. Верити издала слабый жалобный звук, от которого у него перевернулось сердце.

И тут она проснулась.

– Нет! – закричала она, вырываясь. – Отпустите меня! Не трогайте меня, вы, дьявол!

Он еще крепче сжал ее.

– Никогда. – Он знал, что в этом слове заключено его проклятие.

– Оставьте меня в покое, – прошептала она, затихая в его руках. – Это все, чего я прошу.

– Я не могу. – Он услышал грусть в собственном голосе. – А теперь тише.

Подняв ее еще выше, он понес свою пленницу к постели.

В ранний предрассветный час Кайлмор проснулся от того, что его плоть требовала удовлетворения.

Добрый человек, хороший человек оставил бы свою любовницу в покое, дал бы ей выспаться, отдохнуть. Но теперь она должна знать, что не может ожидать ни доброты, ни хорошего обращения от своего холодного любовника.

Хотя слово «холодный» в данный момент совершенно не подходило ему.

Он пошевелился и потревожил Верити, спавшую беспокойным сном. Они оба плохо спали в эту ночь. В этом доме они никогда не обретут покоя.

Даже во сне она не хотела, чтобы он прикасался к ней. На мгновение у него в памяти промелькнул тот странный момент, когда по пути на север она проснулась в его объятиях. В тот короткий миг мир спокойно вращался на своей оси, а затем все снова исказилось. С этого мгновения все шло не так, как надо.

Ему не следовало поддаваться глупому оптимизму, рассчитывая, что постель все вернет на свои места. Но после того, что Кайлмор сделал с нею в этой комнате ночью, он чувствовал себя как никогда растерянным и сбившимся с пути.

Но это не должно помешать ему прямо сейчас овладеть ею.

Он отбросил простыни и, положив руки на плечи Верити, ощутил их хрупкость. Она лежала голой, укладывая ее в постель, он сорвал с нее ветхую рубашку, и теперь сладкий аромат кожи манил его.

Даже в темноте ее кожа была такой белой, что он мог видеть изящные изгибы ее спины, талии и роскошных бедер. Желание все разгоралось и становилось невыносимым. Он сжал ее плечи.

– Нет, – инстинктивно произнесла она, не поворачиваясь к нему и сжимаясь в комок на краю кровати.

– Да, – твердо сказал он, поворачивая ее на спину и еще сильнее ощущая ее запах.

Ему он всегда казался запахом рая. И герцог, не раздумывая, устремился в этот рай.

Удивительно, но он не ощутил ее сопротивления. Он наклонился над нею, упираясь на локти.

– Обними меня.

Ее руки упрямо лежали вдоль тела.

А, теперь он понял ее игру. Она хотела, чтобы ее молчаливая покорность пристыдила его. Глупая женщина. Пора бы ей уже поумнеть.

Все же он не сразу вошел в нее. Хотя прикосновение ее гладких как шелк бедер и дразнящий жар, исходящий из нее, были тяжелым испытанием для его самообладания.

Но он не хотел снова вести себя как бесчувственный дикарь. Он уже был им накануне. И довел ее до слез.

Он обидел ее, и вопреки трем месяцам, во время которых думал только о мести, Кайлмор горько сожалел об этом. Воспоминание о слезах, орошавших ее бледные щеки, заставило его с нежностью коснуться ее груди.

Ее кожа была прохладной и гладкой. Он осторожно касался пальцами восхитительной округлости ее груди, затем губами обхватил ее сосок, который мгновенно приподнялся и отвердел от этого прикосновения.

Торжествуя, он узнавал так хорошо знакомые ему признаки – казалось, Сорайя не была безвозвратно потеряна для него. У нее был вкус спелой малины, и он объедался этой летней сладостью, облизывая, упиваясь, прислушиваясь, как учащается ее дыхание с каждой его безжалостной лаской.

Он знал, что она не хочет отвечать, но не может справиться с собой.

Не в силах остановиться после стольких месяцев воздержания и вчерашней ночи, не принесшей удовлетворения, герцогу страшно хотелось выбросить из памяти свою жесткость. Что-то в его душе требовало, чтобы он лелеял ее, такую маленькую, смелую и прекрасную.

Он не мог оторваться от ее грудей, вновь познавая их вкус и сладость. Медленными движениями он гладил ее живот, пока у нее вырвался вздох наслаждения, она беспокойно зашевелилась под ним. Он достиг такой степени возбуждения, что даже прикосновение простыни угрожало потерей остатков самообладания.

Он больше не мог ждать. Победный звон слился со страстью, бурлившей в его крови, создавая оглушительную симфонию желаний. Горячая и влажная, она была готова принять его. Ему хотелось убедиться, что она все так же восхитительна внутри, как и прежде.

Но самообладание таяло. Он должен овладеть ею сейчас же или сойдет с ума.

Она не прекратила свое сопротивление ему, это он понял всем своим нутром. Но сейчас он властвовал над ее телом, и она не могла хотя бы физически не уступить ему.

Со стоном, вырвавшимся, казалось, из самой глубины его тела, он вошел в нее, ощутив как, сопротивляясь, напряглись ее мышцы, а затем расслабились и приняли его. Никакое иное ощущение не могло сравниться с этим. Никогда не сможет. Он еще крепче сжал ее, как будто бросая вызов судьбе, пожелавшей отнять ее у него.