Следствие ведут дураки - Жмуриков Кондратий - Страница 58

– Да, вот такие дела, Осип. По-блядски выглядят только те, кто еще не стал блядью, а только метит.

Ира совершенно проигнорировала это замечание Астахова: кажется, ей было совершенно все равно, что говорят о ее персоне.

Эта самая персона была всесторонне обсуждена через десять минут, когда Ира, подъехав к своему дому, поднялась к себе в квартиру, а Осип и Астахов остались ждать ее в машине.

– Ну и знакомые телки у тебя, Саныч, – проговорил Моржов, – отпадные. Пер ее, нет.

– Да было дело… давно уже. Она тогда еще в таких козырных биксах не числилась. Так, была блядь средней руки. А потом подфартило, выкатилась на большую панель, ну и понеслось.

– Какая она-от… бескорыстная. Лавэ не требует.

– Бес-корыст-ная? – насмешливо протянул Астахов. – Кто, Ирка, что ли – бескорыстная? Да она со всех мужиков дерет по самому жуткому тарифу. А те ничего – платят. А меня она всегда выделяла, – горделиво добавил он. – Денег давала со своих заработков, это когда, значит, папа периодически забывал о моем существовании и о моей вредной привычке есть как минимум два, а лучше три раза в день. Называла меня своим альфонсом.

– Не понимаю я, Саныч, чего эти бабы так на тебя вешаютси, – сказал Осип, – посмотришь на тебя, как в чем только душа держится! А поди ж ты – нравишься им, курррва матка!!

– А я душевный, – заявил Ваня. – Вон она идет, кстати. У-ух ты!!

– Чаво… гы-де? У-у-у!!

В самом деле, даже не способные оценить одежду из фирменных бутиков со знаменитой улицы Фобур Сент-Оноре, Мекки современной высокой моды, – Осип и Иван Саныч были буквально придавлены тем, что сделала с собой Ирина буквально за несколько минут отсутствия.

До этого в своем вечернем платье она казалась эффектной и яркой, но в сравнении с ее новым прикидом прежняя одежда показалась бы дешевой, а она сама – вульгарной шалавистой бабенкой.

Теперь же это была Женщина. Даже несмотря на то, что она была одета в брюки. Но эти синие брюки были атласной парой от Tom Ford par Gucci, атласное синее бюстье – от Marc Jacobs и серьги Bottega Veneta, а холеное бледное лицо с виртуозно наложенной косметикой прикрывала изящная темно-синяя вуалетка. Для Ивана Саныча и особенно для Осипа все эти Гуччи, сеточки, Аньелле, бюстье и прочие Калвины Кляйны были китайской грамотой, но зато перед глазами был итог взаимодействия этих громких имен мировых кутюрье.

– Ну ты даешь, Ирка, – выговорил Иван Саныч, когда Ирина села в машину и на него пахнуло каким-то неизъяснимо тонким, ускользающим изысканным ароматом, – потрясно выглядишь! Просто, как говорится, в зобу дыханье сперло. Правда, Осип?…

– Ы-ы…

– Вот видишь: сперло. – Иван Саныч уже обрел свою обычную язвительную, чуть нервную манеру держать себя. – Этот Жодле со стула сверзится, когда тебя увидит. У него во Франции таких в обиходе не держат.

– Эт-та точна-а, – наконец-то разродился более или менее членораздельной фразой Осип.

Осип и Иван Саныч сидели за столиком в ресторане «Падуя» и смотрели вниз.

Нет, они смотрели вниз не в том смысле, что разглядывали что-то чрезвычайно интересное у себя под ногами или в блюде с аккуратным салатом, чрезвычайно удобным для того, чтобы ткнуться в него физиономией; просто они сидели не в основном зале ресторана, а за так называемыми VIP-столиками на широкой белокаменной балюстраде, обводящей ресторан по периметру. Впрочем, оказалось, что VIP-столиками места на этой балюстраде считались только номинально: ни ценами, ни удобствами они никак не отличались от тех, что располагались четырьмя метрами ниже. Просто, по всей видимости, именно сюда сажали very important гостей, когда они в ресторане наличествовали.

Вот с этой-то виповской балюстрады Осип и Иван Саныч буравили взглядом столик, располагавшийся у дальней стены в уютной просторной нише, заполненной полумраком, как сеточкой, накрытым рассеянной дымкой от нескольких маленьких, по периметру ниши, ламп.

За этим-то столиком в нише сидели Жодле и Али Магомадов. И они сидели уже не одни: атласное бюстье уже светилось рядом с массивным плечом Магомадова, а бокал шампанского в тонких наманикюренных пальчиках уже плавал где-то возле аппетитного Ирининого ротика.

Жодле улыбался и не сводил с нее глаз. Пылкое галльское воображение явно нашептывало ему, что знакомство с русской красавицей явно обещает вылиться в нечто приятное, пьянящее и пикантное, как homard a l`armoricaine. Кстати, это знаменитое блюдо французской кухни, то бишь омар, обжаренный в масле, с луком, помидорами, белым вином и бренди, уже стояло на столе, и попросила заказать его Ирина. Месье Жодле приятно улыбался тонкости вкуса новой знакомой.

– Вот стерва-от, глянь, – восхищенно пробормотал месье Моржов, – как она этих дятлов разводит! Уже четвертую бытылку ентот халдей в жилетке, который тут оффицьянт, им подносит. Туго дело девочка знает-от!!

– Конечно, – сказал Иван Саныч. Он уже успел плотно откушать и недурно выпить и потому находился в довольно приличном настроении: как все люди, склонные к беспричинному паникерству, он точно так же очень быстро и беспричинно уверовал в успех грядущего предприятия, когда увидел, что все пока что идет по плану. – Она вообще у нас актриса, хотя ее и во ВГИК не приняли, а меня приняли. Смотри, как она Жодле улыбается, а? Молодчинка.

– Да той Жодле в бабах не больно-от разборчив, если даже на тебя польстился, кады ты в бабском был, – критически заметил Осип. – А уж ента Ирка его мигом захомутает. А чаво ж? Она баба в соку.

– Баба, жаренная в собственном соку с чесноком, маслом и петрушкой…

– Да сам ты Петрушка-от, – сказал Осип, не переставая ни на мгновение пережевывать что-то и при этом сохранять довольно внятную дикцию. – Есть не мешай, Саныч.

Астахов пристально посмотрел на него и сказал:

– Ты прямо как у Чехова.

– Чаво? Чехова? Енто который про Каштанку и про Муму чаво-то там?…

– Сам ты Муму, – не удержался от ответного критического укола Иван Саныч. – Енто который почти про тебя написал в записных книжках: «Семен Петрович схватил два самых поджаристых блина, икнул от восторга и облил их горячим маслом. Медленно, с расстановкой, обмазал их икрой. Места, куда не попала икра, он облил сметаной. Подумав немного, он положил на блины самый жирный кусок семги, кильку и сардинку, млея и задыхаясь, свернул оба блина в трубку, раскрыл рот…

Но тут его хватил апоплексический удар».

– Это я на вступительном экзамене во ВГИК читал, – добавил Ваня Астахов, – так что до сих пор наизусть помню. Вот так.

– Ничаво читаешь. Аппетитно, аж слюнки текут, – снизошел до похвалы Осип.

Внизу заиграл оркестр. Ресторан выдерживал строгий классический стиль аксессуаров, меню и музыкального сопровождения, так что никаких бешеных светомузык и дансингов, так не способствующих спокойному и непринужденному усвоению пищи, здесь не было. Оркестр подобрался чинный, в костюмах и с блестящим металлом духовых. С микрофоном стоял певец, призванный исполнять заказы почтенной публики. За черным синтезатором «Marshall» сидел черноголовый, похожий на дятла еврей-клавишник, за дирижерским пультом, как милиционер-регулировщик, крутился дирижер, призванный руководить всем этим эклектичным сборищем мьюзик-джентльменов.

– Л-ляпота, – расслабленно сказал Осип. – Но оно все-таки не надо тово… бдительности терять. Ты гляди!.. А, черт, Жодле!

…Жодле поднялся из-за столика и, подав руку Ирине, помог ей встать. Потом наклонился к самому уху Магомадова и начал тому что-то говорить. Франкочеченец слушал не шевелясь.

– Трамбует на жилплощадь, – насмешливо пояснил Иван Саныч, – дескать, не могли бы вы, дорогой Али, задержаться в этом замечательном заведении несколько дольше, чем обычно. Стало быть, надо побеседовать с дамой и обсудить с ней некоторые аспекты творчества современных французских поэтов… Патрис де Латур дю Пэн, Брассенс, Марсенак, все такое. И обсудить непременно в душевной обстановке. При свечах, как говорится.