В тени богов. Императоры в мировой истории - Ливен Доминик - Страница 121

Из всех европейских великих держав Россия дольше всего цеплялась за традиционную модель сакральной и абсолютной монархической власти. Отчасти это объяснялось отсталостью российского общества в сравнении с британским и германским. Даже в 1900 году более 80 процентов населения России составляли малограмотные и вовсе неграмотные крестьяне, духовный мир которых оставался досовременным и религиозным. Сохранение сакральной и самодержавной монархии также было связано с идеалами и политическими стратегиями российских правителей. Эти стратегии были основаны отчасти на приверженности российским традициям, но также – что особенно важно – на убеждении, что западные либеральные и демократические принципы неизбежно приведут к конфликтам между социальными классами и этнонациональными группами, которые уничтожат российское общество и многонациональную Российскую империю. По доходам на душу населения Россия даже в 1914 году занимала одну из самых низких позиций среди стран, которые я включил в европейский “второй мир”. Она также была одной из немногих великих империй, господствующих на большей части суши. В XX веке почти ни в одной стране “второго мира” не случилось мирного перехода к демократии. В межвоенный период почти все они управлялись авторитарными режимами правого или левого толка. Ни одна из империй, существовавших в 1914 году, не выжила. Российские правители столкнулись с колоссальными трудностями в стремлении превратить успешную досовременную империю в жизнеспособное государство XX века.

Александр II (1855–1881) был во многих отношениях самым либеральным из Романовых. После поражения в Крымской войне 1853–1856 годов он полагал, что Россия не сможет и дальше оставаться великой державой, если не модернизировать страну по западному образцу. Он освободил крепостных крестьян, создал систему правосудия в западном духе, ослабил цензуру и основал в провинциях представительные институты местного самоуправления, выборы в которые осуществлялись при широком, но неравном избирательном праве. Тем не менее Александр не сомневался в вере своего народа в сакральность монархии и разрабатывал свою политическую стратегию в соответствии с этим. В 1861 году он сказал Отто фон Бисмарку, который в то время был прусским послом в Санкт-Петербурге:

Император полагал, что лишь грозная и легитимная монархия, стоящая выше общества, могла сглаживать глубокие различия в ценностях и интересах его подданных. В 1861 году, в год освобождения крестьян, Александра больше всего тревожила возможная война между крестьянами и дворянами. Два года спустя, когда случилась революция в Польше, царь, вероятно, размышлял, как монархии сохранить империю. Его внук Николай II (1894–1917) столкнулся с еще более серьезным аграрным и национальным конфликтом, а также с нарастающей борьбой рабочих и капиталистов в городах. Как и дед, он полагал, что лишь сильная самодержавная власть не позволит классовым и национальным конфликтам разорвать российское общество и империю на кусочки. Он продолжал надеяться, что крестьянский монархизм будет поддерживать и легитимизировать государство. К несчастью для него, к началу XX века менталитет крестьян стал меняться. Программа модернизации, продвигаемая государством, подрывала социальные и идеологические основы режима. Создание нового фундамента для российской государственности и империи было огромным испытанием и источником серьезного конфликта между конкурирующими политическими группами и идеологиями.

Николай II разделял многие политические убеждения и установки своего деда. Тем не менее между ними существовали важные различия. Александр II считал себя великим европейским монархом, важной персоной в огромных масштабах, а также первым джентльменом в российском обществе. Он легко вращался в петербургских аристократических кругах. Порой он ощущал знакомую его дяде, Александру I, досаду из-за того, что отсталая Россия казалась совершенно неготовой к “цивилизованным” европейским реформам. Уже при его сыне и преемнике Александре III (1881–1894) монархия повернула в более националистическом и популистском направлении. В этом отношении Николай II вместо деда последовал за отцом, хотя по ценностям и манерам и он оставался классическим европейским джентльменом. В некоторой степени националистические и популистские тенденции были ответом на изменение политических реалий в новом мире, созданном промышленной революцией, но Николай был совершенно искренним в своем патриотизме и популизме. Религиозная вера Александра II отличалась традиционностью и поверхностностью. Во второй половине его правления главным мотивом его личной жизни было увлечение княжной Екатериной Долгоруковой, которая стала его любовницей. Николай, напротив, любил свою жену Александру и хранил ей верность. Он также был глубоко верующим православным христианином. В основе его политических убеждений лежало чувство единения православного царя и народа. Как отец и попечитель православного сообщества, он должен был сохранять за собой последнее слово в решениях, которые определяли судьбу его подданных. Его внутренний духовный мир отличался чистотой, которая плохо подходила для жизни в политике. Не помогали ему и военная выучка и уважение к офицерскому кодексу повиновения, верности и самопожертвования. В отличие от Александра II Николай II не имел ни в числе своих министров, ни в петербургском высшем обществе никого, кого мог бы назвать настоящим другом. Застенчивость и непопулярность его жены в высшем свете усиливали изоляцию Николая от российских элит, а также все более отчаянное убеждение Александры в том, что истинную поддержку монархии оказывает лишь православное крестьянство35.

Политические взгляды Николая уходили корнями в российское консервативное политическое мышление XIX века. Самой влиятельной, колоритной и потенциально популярной консервативной идеологией в тот период было славянофильство. Оно постулировало уникальность России как цивилизации, отличной от католической Европы. Чтобы страна процветала, необходимо было, признав эту истину, управлять ею в соответствии с ее своеобразным характером и традициями. Славянофилы утверждали, что лучше всего эти традиции сохранило крестьянство, а не образованные элиты и уж точно не прозападная радикальная интеллигенция. Главным столпом российского самосознания была Православная церковь. Царь хранил и оберегал церковь и православное сообщество от внешних и внутренних (“нерусских”) врагов России. В отличие от Католической церкви, которой управлял наделенный абсолютной властью папа, Православная церковь в славянофильских сочинениях изображалась как оплот коллективизма и консенсуса, воплощенного в великих древних соборах христианской церкви.

По мнению славянофилов, коллективизм, чувство общности и политика консенсуса распространились из духовного мира в российскую культуру и общество. Ключевым примером этого служила российская крестьянская община. После отмены крепостного права в 1861 году община сохранилась как традиционный национальный институт, который предоставлял обычным людям социальные гарантии и защищал их от бесчинств либерального капитализма. Большая часть крестьянской земли находилась в коллективной собственности общины, периодически перераспределялась в соответствии с размером и нуждами семей и была неотчуждаемой. Кроме того, община отвечала за поддержание порядка и отправление правосудия в деревне. Когда в 1890-х годах началось стремительное формирование рабочего класса, государственная полиция основала подконтрольные правительству профсоюзы, чтобы помочь рабочим отстаивать свои права и экономические интересы в спорах с работодателями. Центром полицейских профсоюзов стала Москва, где им покровительствовал генерал-губернатор города великий князь Сергей Александрович, который приходился Николаю II дядей и зятем. Москва символизировала старую допетровскую Россию и всегда являлась центром славянофильского движения. Более “современным” элементом во взглядах и политической повестке Сергея Александровича был антисемитизм. Можно найти некоторые сходства между российским консерватизмом и идеями, которые легли в основу корпоративного государства Муссолини. Если бы контрреволюция Белой армии в 1918–1920 годах оказалась успешной и если бы монархия продолжала существовать в 1920-х, то велика вероятность, что отдельные элементы итальянского фашизма пустили бы корни в России36.