Хроника глобального бреда - Фролов Александр - Страница 33

С юных лет запомнилась Орлову одна песня Давида Тухманова. Пел Александр Градский:

Дальше в песне шла речь о каких-то событиях жизни и эти слова не оставляли следа в душе. Но последняя измененная строчка просто «убивала», вводила в растерянность: — Жил-был я-а. Вспомнилось, что жил…

Голос и мелодия звучали меланхолично, стихи настроением были похожи на поэзию Иосифа Бродского. Саша не запомнил автора текста, но был благодарен ему за такое ощущение трагизма мимолетности человеческой жизни: вспомнилось, что жил. Как будто и не жил вовсе!

Какой же тяжелой может быть минута, когда подводится итог всей жизни!.. Допустим, смерть уже у порога. А что вспомнишь? Родился, долго рос, потом десятки лет происходило что-то: учился, служил, женился, работал; опять учился, женился, опять работал… еще что-нибудь в памяти. А даже не хочется об этом думать!

Перед вечностью, говорят, по-настоящему вспоминаются всего несколько самых дорогих событий и лиц, и это воспоминание укладывается в секунды; все остальное оказывается лишним, ненужной шелухой. Наступает момент истины: ты должен был понять что-то особенное — для этого ты родился и прожил много лет. Но что?..

Понимания нет, одна горечь в душе. Зачем все это было… что надо было понять? Зачем вообще жил, и жил ли?..

Что такое сама жизнь, этот миг всего в масштабах вечной и бесконечной Вселенной — незаметная и может, даже бесполезная искорка? Неужели только «жалкая шутка жестоких богов»?.. Может, все-таки, что-то большее?

Ведь был же в ней какой-то смысл!.. не могло его не быть. Но кто знает этот смысл?..

Нет горше слов, чем в книге Экклезиаста: «Все пройдет. Все суета и тщета, все суета сует». Можно, наверное, завыть от тоски, когда вместе с автором ощутишь сердцем: все канет в бездну вечности… все бессмысленно и бесполезно.

Большинство людей всю жизнь проводит словно в спячке: вроде и живет такой человек, а все как-то без мысли, без души; зато другой из кожи лезет в поисках ответов на вечные вопросы.

Умирать приходится обоим. Интересно: кому страшнее?..

3

— Орлов, вставай, смотри!.. Пашка, Пашка… вставай, смотри! — орал возбужденный Леха, скакал перед топчанами и тряс бутылкой, зажатой в руке.

Очумелые спросонья, товарищи Хорькова лежали и смотрели на него. Наконец дошло: «девяностоградусная» не замерзла! Лешка выставлял ее снаружи бункера три дня назад, и ничего. И в самом бункере — на термометре минус восемнадцать. А ведь было двадцать три!.. Неужто теплеет?

Небо будто просветлилось чуть-чуть… вместе выглядывали из лаза, каждый хотел убедиться. Но, пожалуй, нет — только кажется так! Морозище все равно жуткий, не вдохнуть свободно. И темнота такая же мглистая; лишь ветер немного утих, вот и кажется, что светлее.

Матюгнулись по разу, и пошли обратно.

Новость все равно радовала, так что спешно накрыли стол: надо было обязательно это дело «отметить»! Сильно не обнадеживались — понимали, что еще приморозит: весна ведь не сразу наступает. Александр предположил, что Россия прошла через область южного магнитного полюса и теперь понемногу станет теплеть; наверное, полгодика еще и можно будет делать вылазки наверх. Скорее бы!..

Выпивали, закусывали; Павел вспоминал лирические песни, пел вполголоса. Орлов пожалел, что нет гитары, но тоже спел — песню из альбома Михаила Гулько про «белый ад» в колымских лагерях и случайно подобранный зэком окурочек с красной помадой, упавший, наверное, с самолета. Она так начиналась:

Уж «пропадал» немало за этот окурочек герой песни «никого не кляня, не виня», пока не проиграл его в карты, да и не только его:

Тоска неизвестного зэка хорошо ассоциировала с настроением слушателей песни, против своей воли заключенных в бункере. Неприкаянность и бессилие перед обстоятельствами были схожие: как будто похоронены заживо и уже никогда никто о них не вспомнит!

Лешке нравились такие песни; он слушал их с удовольствием и почему-то похохатывал, пока Павел молчал, пригорюнившись. Балбес, да и только: никакого понятия!.. Между делом спросил:

— Ты же, Сань, в тюрьме не сидел — откуда такие песни знаешь?

Орлов пояснил:

— Мне-то пришлось фельдшером в лагерной санчасти поработать, да разве в этом дело? Гулько тоже в тюрьме не был!.. Зато, почитай, половина нашего народа отсидела в «добрые» времена — кто за «уголовку», кто за «политику»; у каждого, наверное, в родне бывшие «тюремщики» есть, вот и востребованы такие песни. Мой батя тоже годик «оттарабанил» — еще при Сталине. Рассказать?..

Хорьков сразу:

— Ага!

— Да по глупости дело было. Он тогда из армии вернулся и сильно учиться хотел, а председатель колхоза ему никак справку не давал.

Тогда же у колхозников паспортов не было — жили как крепостные, к колхозу насмерть привязанные! Чтобы куда-то поехать, надо было в правлении справку колхозника получить. А не захочет председатель, так и не даст!.. И ничего не сделаешь — будешь и впредь к колхозу «пристегнут»: зачем ему молодого крепкого работника отпускать, если людей все время не хватает? Ведь ни о какой эффективности производства в советском хозяйстве и речи не могло идти; хозяйствовали очень расточительно — все в угоду коммунистической идее.

В Америке фермеры — всего половина процента населения, а кормят всю страну и еще полмира. А в СССР большинство людей жило в деревнях, и толку от этого не было! Вы же помните, как постоянно куда-то мясо пропадало и в заводских «столовках» четверг обязательно был «рыбным днем»?.. Это так партийные идиоты мясо в стране экономили!

И разогнать эти чертовы колхозы нельзя было. Колхоз — это что?.. Коммуна. Строим что?.. Коммунизм. Нельзя, значит, их упразднять! Вот и топтались без механизации десятки людей там, где при разумном управлении двое-трое справились бы. Да все ручками, ручками!..

Какая там техника, какая механика? Тракторов производили больше всех в мире, только были-то они — тьфу! — дерьмо: поработает сезон-другой и на запчасти.