Сценарист (СИ) - "Син Айкава" - Страница 237

Моё сердце разрывалось, видя, как моя мать мучается и теряется в своём внутреннем аду. Я старалась быть рядом, поддерживать её, несмотря на свою собственную слабость и собственные раны, что не успели полностью зажить. Часто я засыпала, сидя на стуле, и просыпалась с непроизносимым именем матери на губах, молясь за её исцеление.

Моя жизнь кардинально изменилась. Вместо детской беззаботности и игр я стала опекуном и опорой для своей матери. Я училась приспосабливаться к новым ролям, пытаясь справиться с огромным бременем ответственности, которое внезапно легло на мои плечи. С этим мне очень сильно помогал отец, который также всё это время испытывал… некоторую неопределённость, некоторый шок и, можно сказать, даже испытывал чувство недоверие к этой реальности. У него было очень много истерик по поводу матери и всего произошедшего. Я впервые увидела, как папа плачет. Для меня он всегда был примером мужества, олицетворением силы и стойкости, но в тот момент, когда он сидел перед своей женой, видя её в таком искалеченном виде, он не мог держаться.

Со временем отец, обычно такой решительный и непоколебимый, стал тенью своего прежнего "Я". Его глаза, ранее искрящиеся от энергии и оптимизма, теперь выглядели пустыми, пронизанными страхом и безысходностью. Я видела, как он бессонными ночами склонялся над матерью, взывая к той частичке её, что ещё могла откликнуться на его прикосновение. Неудивительно, что, будучи в таком состоянии постоянно, он начал часто пить. Очень часто. Не проходило и дня, чтобы он не выпил несколько бутылок тяжёлого спиртного. Быть может, в тот момент мне стоило вмешаться в эту ситуацию, дабы попробовать убедить его бросить это дело, но я… я не могла этого сделать, ибо я ощущала себя главным виновником всех тех событий, что произошли с мамой. Если бы тогда я не просила родителей сводить меня в кино, наверное, всего этого бы не случилось. Именно по моей прихоти мы шли в той улице той ночью, и именно по моей прихоти прямо сейчас мама находится в таком состоянии. Ощущая всё это, я не решалась говорить что-либо отцу — не имела права.

Спустя некоторое время, когда физическое состояние матери стало лучше, мы забрали её домой, ибо больше мы были не в состоянии оплачивать услуги больницы. Разумеется, отец попросил подробный список лекарств, которые нужно давать матери, дабы хотя бы попытаться вылечить её.

Мы вернулись в тот дом, который уже не был для нас пристанищем, а стал свидетелем нашего падения. Вместо счастливых семейных воспоминаний, стены этого места теперь отражали лишь тоску и разрушение. Наше существование затерялось в безмолвии затхлых комнат, наполненных запахом медицинских препаратов и отчаяния. Дом стал местом мрачных тайн и терпкого одиночества. Мы жили внутри него, охваченные своими темными мыслями и болезненными воспоминаниями. Каждый день был пронизан тяжёлой атмосферой, которая затягивала нас в бездонную пропасть безысходности. Никакие лекарства не могли вернуть маму нам, никакие слова не могли вернуть покой отцу, и никакая молитва не могла вернуть нам наше прежнее счастье.

Моменты, когда мама начинала кричать, впадая в приступы страха, были как безумные симфонии боли и безысходности. Голос её пронзал воздух, разрывая его на миллионы осколков моего сердца. Её крики были исступленными проявлениями внутренней пытки, которую она не могла остановить. Они заполняли пространство, проникали сквозь стены и дотягивались до самых глубин моей души. Каждый крик был ножом, который пронзал мои нервы и оставлял следы на моей душе. Они отзывались эхом в моей голове, повторялись снова и снова, не давая мне покоя. Я чувствовала, как сила этих звуков уносила меня в бездонную пропасть безумия. Слова, лишённые смысла, вырывались из её рта, как последний крик отчаяния, накатывая волнами на меня. Каждый приступ был напоминанием о боли, которую несли в себе оба моих родителя. Мой отец, с глазами, пропитанными страхом и отчаянием, бессильно стоял рядом, его руки пытаясь удержать её, но безуспешно. В эти моменты, мы сливались в едином аду, из которого не было спасения. Крики пронзали нас, и мы тонули в этой мрачной симфонии безнадежности.

Отец продолжал теряться в алкоголе, его тело и разум погружались в туман наркотической зависимости. Я видела, как он терял контроль над собой, как его руки тряслись от отказа, а голос заикался, изливая свои обвинения в мою сторону. Он обвинял меня в причастности к случившемуся, пытаясь переложить ответственность на мои плечи, но я знала, что эти обвинения были лишь отражением его собственной горечи и непреодолимой пустоты, потому не сердилась на него.

В конце концов, он был не единственным в этом доме, кто считал меня виноватой.

Шли годы, а ситуация никак не менялась. Вообще никак. Что бы мы не делали, ей не становилось лучше. Мы перепробовали кучу самых разных методик, вызывали признанных целителей со всего мира, обращались в разные больницы по всему земному шару — ничего из этого не дало нам нужного результата. В нашей душе зародилось безысходное понимание: мы плывем против течения безнадежности, утопая в безмолвии наших разбитых надежд. В каждом углу дома остался след пустоты, напоминающий нам о том, что мы никогда не сможем вернуть то, что было потеряно. Мы стали пленниками этой трагической истории, и даже самые светлые моменты оказывались пронизаны горечью и разочарованием. Силы иссякали у нас, словно испаряющаяся влага в пустыне. Отчаяние стало нашим единственным компаньоном, давящим наши души и проникающим в самую глубину наших сердец. Любовь и забота, которые мы столь безусловно оказывали матери, поглощали нас, оставляя лишь тленные остатки наших собственных жизней. Никакие слова, никакие деяния не могли изменить эту безумную реальность, в которой мы оказались запертыми. Мы становились рабами безвременья, каждый день повторялся с мучительной точностью, и надежда, как тонкий лучик света, исчезла в этой безбрежной тьме.

К тому времени, как случилось ещё одно ключевое событие в моей жизни, я уже окончила первые шесть классов. Трудно даже представить, что, несмотря на весь тот пиздец, что происходил в моей жизни всё это время, я могла заниматься учёбой, да ещё и с переменным успехом. Не скажу, что у меня были отличные оценки, но и плохими их назвать было нельзя. Можно сказать, что я во всём старалась быть средней, чтобы на меня меньше обращали внимание. Мне не хотелось иметь друзей, не хотелось лишних разговоров ни о чём и всего прочего — моя жизнь была таковой, что я не просто не хотела заводить какие-либо отношения с людьми. Быть может, я просто боялась, что меня предадут, или боялась того, что кто-то из моих одноклассников может сделать мне больно. Честно, не знаю, да и сейчас разбираться в этом не хочу. Разумеется, были попытки со стороны мальчиков моего класса привлечь моё внимание и заинтересовать меня, но я отшивала всех направо и налево, в результате чего даже получила прозвище «Непробиваемая скала». Я нахожу это очень забавным.

В один из дней, вернувшись со школы, я кинула портфель прямо на входе и завалилась на диван, включив при этом телевизор. Тот день был особо нервным для меня из-за повышения сложности учёбы, так что мне нужно было срочно расслабиться. И тут, будто бы по воле судьбы, я наткнулась на новостной репортаж одного известного канала, в котором говорили о двух героях, что сильно отличились при недавнем нападении злодеев. Их лица тут же пробудили во мне воспоминания тех самых событий, из-за которых моя мама всё ещё продолжала страдать.

Это были те самые герои — Ворон и Стервятник. На лице каждого светилась радостная улыбка, а их руки то и дело махали в сторону большого количества фанатов. Казалось, что прямо сейчас их вообще ничего не заботило — перед их глазами были лишь лучи славы, в которых они в данный момент купались. От увиденного у меня буквально сорвало крышу. Меня переполняли гнев, злоба и желание прикончить этих двоих. ЭТО ЖЕ ИМЕННО ОНИ ИЗНАСИЛОВАЛИ МОЮ МАМУ! ЭТО ОНИ СДЕЛАЛИ ВСЁ ЭТО С НЕЙ! КАК ЭТИ СУКИ ВООБЩЕ МОГУТ ПРЯМО СЕЙЧАС РАДОСТНО УЛЫБАТЬСЯ, БУДТО БЫ ОНИ НИЧЕГО И НЕ ДЕЛАЛИ?!