Иллюзия себя: Что говорит нейронаука о нашем самовосприятии - Бернс Грегори - Страница 55

Глава 17

Достойная жизнь

На протяжении всей книги мы разоблачали иллюзии и наведывались к разным нашим «я». Мы узнали, что наш личный нарратив далеко не точен и формируется воспоминаниями, сжимаемыми по каноническим переживаниям, называемым базисными функциями, которые в свою очередь придают ту или иную окраску всему, что мы испытываем. В то же время наш байесовский мозг создает наиболее вероятную интерпретацию любого события, заполняя пробелы в восприятии вымыслом. Кроме того, наше восприятие приправляется суждениями других людей, а идеи, которые нам кажутся нашими собственными, скорее всего, откуда-то заимствованы. И теперь, помня обо всем вышеизложенном, мы возвращаемся к вопросу, заданному в самом начале книги: какое из наших «я» настоящее? То, как мы воспринимаем себя сами? То, как представляют нас другие? То, как мы преподносим себя другим?

Как вы уже догадываетесь, ответ – всё в совокупности. Задачу выстраивания нарратива мне нравится сравнивать с работой режиссера. У нас есть отснятый материал – подборка жизненных кадров, – и мы постоянно монтируем их так, чтобы получалось связное повествование. Задача режиссера – выдать продюсеру и прокатчикам готовый фильм. Только если считать готовым фильмом всю жизнь целиком, аналогия рушится, поскольку вряд ли вам захочется предъявлять зрителю окончательную версию лишь после смерти. Однако нарративы работают в других временны́х масштабах, так что полезнее будет представлять личный нарратив как серию фильмов.

Вспомните свои любимые ленты с продолжениями. Какие из них выдерживают проверку временем? На ум приходит трилогия «Крестный отец», но это история на несколько поколений, с расползающимся до необъятных размеров количеством персонажей, поэтому в качестве модели личного нарратива она нам плохо подходит. Может быть, тогда изначальная трилогия «Звездных войн» (части IV, V и VI)? Хотя эпическим размахом она даже превосходит «Крестного отца», в основе своей это все-таки история одного человека – Люка Скайуокера. Мы уже разбирали, насколько «Звездные войны» соответствуют формуле мономифа, выведенной Кэмпбеллом. Другие трилогии, в которых прослеживается главным образом судьба одного героя, – «Терминатор», «Рокки», «Девушка с татуировкой дракона», «Матрица», «Безумный Макс», «Чужой», «Индиана Джонс» и «Властелин колец».

Эти истории выделяются из общей массы, поскольку, как учит нас специалист по сценарному мастерству Роберт Макки, «мы рассказываем истории о тех, кому есть что терять – семью, карьеру, идеалы, возможности, репутацию, реалистичные надежды и мечты»{175}. И хотя он говорил это о сценариях для театра и кино, его утверждение вполне применимо и к личным сюжетам. Нас захватывают истории о людях, которые преодолевают подобные проблемы, потому что всем нам точно так же есть что терять. Из фильмов можно извлечь важные уроки – как для жизни, так и для нейронауки, – поскольку они осмысливают и наполняют смыслом человеческое существование. Кроме того, они служат идеальным примером сжатого нарратива. Просто задумайтесь, сколько всего удается упаковать в два часа экранного времени. Фильмы притягивают нас, поскольку содержат простые истины, говорящие о человеческом уделе с точки зрения других людей. Мы любим фильмы, потому что они перекликаются с нашим собственным непрекращающимся нарративом. Анализируя более тщательно, что необходимо для создания хорошего фильма, мы можем поучиться создавать истории, которые нам хотелось бы прожить. И как я уже не раз говорил, человек есть то, что он ест. Если вы согласны с тем, что ваше представление о себе проистекает из историй, которые вы себе рассказываете, логично, что, рассказав себе другую версию истории, вы можете сами стать другим.

«Но ведь мой нарратив уже наполовину создан, – возразите вы. – Нельзя же изменить историю и просто взять и начать все заново». Вообще-то можно.

Мы привыкли к тому, что у историй есть начало, середина и конец. Эту классическую трехчастную структуру описывает немецкий романист XIX в. Густав Фрейтаг. Проанализировав древнегреческие и шекспировские пьесы, Фрейтаг определил, что все они строятся по предсказуемой схеме нарастания и ослабевания действия, известной теперь как пирамида Фрейтага. Именно эта схема по-прежнему главенствует в сценариях фильмов. Не называю ее формулой только потому, что это описание, а не предписание.

И все-таки наш личный нарратив не обязательно должен в точности повторять биологический. Хотя у человеческой жизни всегда есть естественное начало и конец, сами по себе они интереса с нарративной точки зрения не представляют. Кому интересно слушать, что Имярек родился, пережил всякое хорошее и плохое и в конце концов умер? Нет, нам интересны перипетии. В какие передряги он попадал? Что рисковал потерять? Удалось ли ему выкарабкаться или он потерпел поражение? И главное, зачем все это было?

Именно эти мотивы прослеживаются в хороших историях, потому что именно этим мотивам мы отдаем предпочтение в собственных нарративах. Но и они должны с чего-то начинаться. В отличие от истории никому не интересного Имярека, большинство хороших историй начинаются не с рождения главного героя (если только его не зовут Дэвид Копперфильд). Они начинаются in medias res – в гуще событий. «Одиссея» Гомера начинается после Троянской войны, и о жизни героя мы узнаём, слушая эпопею о его возвращении домой.

В наших собственных нарративах нам бывает трудно отойти от последовательного развития событий: наш нарратив естественным образом выстраивается непрерывной цепочкой из прошлого, от самых ранних наших воспоминаний. Но допустим, что вам все-таки удастся выйти за его рамки. Вот тогда вы сможете рассказать новую историю. Начавшуюся сегодня.

Однако, чтобы начать новую историю, нам все равно понадобится схема или шаблон. Мы не можем начать историю, не понимая, куда она ведет, поскольку в таком случае она будет читаться как череда дневниковых записей – хроника событий, освещаемых по мере их возникновения без осознания их смысла и значимости. Большинство из нас по умолчанию склоняются к формату путешествия героя. Что ж, вполне достойный формат. Но, мне кажется, можно отыскать идею получше – у философов древности.

Понятие достойной жизни восходит к таким мыслителям, как Платон, Аристотель и Конфуций. Хотя ради развлечения истории о путешествиях героев рассказывали довольно часто, совсем не обязательно они преподносились как модель, по которой слушатель должен был строить собственную жизнь. В основе древнегреческой этики лежало понятие эвдемонии, что можно приблизительно перевести как «процветание». Иногда эквивалентом эвдемонии называют счастье, однако понятие счастья у древних греков подразумевало не только добродетельную жизнь, но и положение в обществе. Платон в качестве основных добродетелей порядочного афинянина называл храбрость, мудрость, справедливость и умеренность. Порядочный гражданин обходился без излишеств, имел мужество быть честным сам с собой, становился мудрее, усваивая жизненные уроки, и делился опытом с другими, ища справедливости у сограждан. На другом краю света точно так же помещал добродетели в центре своей этической парадигмы, диктующей людям, как им жить, другой философ – Конфуций. Дао у древних китайцев означало примерно то же, что эвдемония у древних греков{176}. Конфуций пришел к выводу, что дао складывается не из личных достижений, а из того, как человек обращается с окружающими в повседневной жизни. Драматические моральные дилеммы и путешествия героев не имели в Древнем Китае такого значения, как в западном каноне. Этика добродетели может послужить альтернативой путешествию героя, которое, откровенно говоря, задирает планку слишком высоко и ставит во главу угла личный подвиг, подразумевающий сокрушение зла героем. Кроме того, я думаю, что добродетель в классическом ее понимании – именно то, что большинство хотело бы обрести.

Хотя путешествие героя и добродетельная жизнь дают нам обширные шаблоны для нарратива, создавать жизненный нарратив они не учат. Поучиться этому я предлагаю у Виктора Франкла, австрийского психиатра, который несколько лет провел в нацистских концлагерях. Он ближе всего подходит к тому, что мы все ищем в своих нарративах, – наполнению жизни смыслом.