Иллюзия себя: Что говорит нейронаука о нашем самовосприятии - Бернс Грегори - Страница 20

Как Ширли нашла доктора Уилбур в Нью-Йорке, неизвестно, но сделать это было нетрудно, поскольку Уилбур преуспевала, подкрепляя психотерапию мощными успокоительными препаратами нового поколения. Эти лекарства, в большинстве своем барбитураты, такие как тиопентал и амобарбитал, завоевали популярность не только у психиатров, но и у следователей в качестве «сыворотки правды». Уилбур назначила Ширли коктейль успокоительных, включавший и секонал (секобарбитал) от бессонницы, и аспиринно-амфетаминную смесь от менструальных болей{52}. Спустя несколько месяцев приема возбуждающих и успокаивающих средств Ширли на очередном сеансе у доктора Уилбур заявила, что она девочка по имени Пегги. Еще через неделю она представилась как Вики и объяснила, что Пегги на самом деле две – есть Пегги-Лу, а еще есть Пегги-Энн.

Уилбур хотела знать, что происходит, когда Ширли слоняется по Нью-Йорку, проявившись в той или иной из своих субличностей. Выяснить это можно было только путем «пентоталового допроса». Они начали регулярные сеансы, вступлением к которым становилась неизменная инъекция пентотала прямо в вену. Дальнейшую беседу Уилбур записывала на пленку.

Все это могло бы остаться между пациентом и врачом, но у Уилбур были другие планы. Накопив за 1960-е гг. не одну коробку записей и катушек пленки, Уилбур пришла к писательнице Флоре Шрайбер с предложением написать книгу по мотивам истории Ширли. Она познакомила Флору с пациенткой, которая действительно горела желанием, чтобы о ее случае узнали другие страдающие от аналогичных проблем{53}. В окончательной версии книги имя Ширли изменили на Сибил, и именно под этим названием опубликованная история появилась в 1973 г. на витринах книжных магазинов. И тут же стала бестселлером. В 1976 г. на экраны вышел одноименный телефильм, в котором Салли Филд сыграла роль Сибил, а Джоан Вудворд (двадцатью годами ранее примерившая три лица Евы) перевоплотилась из пациентки в психиатра.

Эти истории расстройства множественной личности, пусть и захватывающие, представляют собой примеры крайнего проявления способности, живущей в каждом из нас. Сейчас психиатры обозначают психические состояния, в которых человек чувствует себя как будто бы кем-то другим, термином «диссоциация». Она может принимать форму внетелесного переживания – когда человеку кажется будто он парит сам над собой, или наблюдает происходящее словно со стороны, или (это и есть крайнее проявление) когда его психика расщепляется на несколько разных субличностей. Способность к диссоциации таит в себе важные ключи к выстраиванию себя, поскольку демонстрирует изменчивость нашей памяти. У каждого из нас есть воспоминания «от третьего лица», которых, если вдуматься, у нас быть не должно, поскольку со стороны мы себя видеть не можем.

Одно из самых ярких и живых моих воспоминаний от третьего лица – травмирующее переживание времен юности. В шестнадцать я повсюду разъезжал на велосипеде. И даже когда мне разрешали брать родительскую машину, я все равно предпочитал свободу, которую давал мне двухколесный конь. Однажды, когда я ехал по подъездной дороге, тянувшейся параллельно федеральной автостраде, фуру из правой полосы вдруг вынесло на обочину. Не понимая, что происходит, я смотрел, как эта громадина, смяв сетчатое ограждение, летит на меня со скоростью 60 миль в час.

Вот тут-то мое воспоминание и переходит в увиденное словно со стороны. Я как будто зависаю у себя тогдашнего над плечом, потому что вижу, как сижу на велосипеде. Я представляю ужас в глазах водителя фуры, когда в последнюю минуту он выворачивает руль, чтобы не задавить меня. Прицеп заносит, фура складывается пополам, будто в замедленной съемке, кабина врезается в склон холма прямо передо мной, поднимая густое облако пыли. Через несколько минут пыль слегка рассеивается и я вижу двух человек, выброшенных из кабины на склон. Вижу, как бегу к ним. Оба живы, оба стонут от боли. Но я ничего не могу сделать, только утешаю и прошу потерпеть. К нам спешат еще люди. Водитель просит пить, я даю ему свою велосипедную фляжку. Я не понимал тогда, что у него был шок, – может быть, внутреннее кровотечение.

Ко мне подходит какой-то мужчина и говорит: «Парень, я все видел с холма. Я уж подумал, тебе крышка».

В конце концов приезжают медики и обоих пострадавших увозят. Что с ними стало потом, я не знаю.

Описанный мною случай – пример деперсонализации. В 5-й редакции Диагностического и статистического руководства по психическим расстройствам (DSM-5) это состояние описывается как «ощущение нереальности, отстраненности, наблюдения со стороны применительно к собственным мыслям, восприятию, чувствам, телу или действиям». Деперсонализация – явление распространенное. В опросе, проведенном летом 1995 г. в сельских районах Северной Каролины, 19 % респондентов сообщили, что за прошедший год пережили по крайней мере один случай деперсонализации{54}. Схожая с деперсонализацией дереализация, которая характеризуется ощущениями «словно во сне, затуманенными, безжизненными, визуально искаженными», отмечалась у 14 % участников того же опроса. Разновидностью дереализации выступает ощущение замедленности времени. И хотя у деперсонализации и дереализации есть нечто общее с расстройством множественной личности (или диссоциативным расстройством, согласно современной классификации), это не одно и то же. При деперсонализации вы по-прежнему осознаёте, что вы – это вы, пусть и смотрите на себя словно со стороны. РМЛ же полностью отключает вас от себя самих.

Принято считать, что расщепление личности возникает вследствие какого-либо травмирующего переживания, однако некоторые исследователи эту этиологию оспаривают. Они предполагают, что РМЛ и ДРЛ являют собой результат социального научения и культурных ожиданий{55}. Согласно социокультурной теории, у некоторых людей расщепление личности происходит, когда они узнают истории Евы и Сибил. И действительно, после выхода книги «Сибил» число зарегистрированных случаев РМЛ и ДРЛ резко возросло. Что еще хуже, психотерапевты из благих побуждений научились сами подталкивать пациентов к выявлению у себя субличностей, нащупывая вытесненные воспоминания и «те ваши составляющие, с которыми мы еще не беседовали».

Глядя на все это, вполне естественно усомниться, не выдумка ли РМЛ и ДРЛ. Как-никак для нашего нормотипичного опыта такие пациенты – очень большая экзотика. Но сомнение будет неправомерным. У каждого пятого из нас за год случается по крайней мере один случай деперсонализации, а это значит, что почти все мы за свою жизнь успеваем испытать диссоциацию той или иной разновидности. РМЛ/ДРЛ – это ее крайнее проявление, но у большинства людей даже после травмирующего события не возникнет такого глубокого и продолжительного расщепления личности.

Таким образом, диссоциативные переживания образуют целый спектр – от эпизодической и вполне распространенной деперсонализации до редкого полноценного расщепления личности. Где в этом спектре окажетесь вы, зависит в основном от того, что вам рассказывали о подобных переживаниях. Если вы узнаете, что внетелесный опыт есть у всех, то будете расценивать деперсонализацию не так, как если бы не слышали о ней никогда или, что еще хуже, узнали о ней из сенсационной истории вроде «Сибил».

Если мы признаем диссоциацию нормальной составляющей человеческого опыта, нам придется заодно признать, что это не более чем фикция, сфабрикованная психикой. Выйти из тела и смотреть на себя со стороны невозможно. Тогда почему же это ощущение кажется таким реальным?

Во-первых, воспоминание о пережитом не то же самое, что само переживание. Переживание случается лишь единожды, а затем хранится в памяти. Как мы уже знаем, при каждом его извлечении оттуда, мы восстанавливаем случившееся заново, как монтажер, склеивающий кадры. И каждый раз оно немного искажается под влиянием происходящего в момент припоминания. В моем случае в первый раз я вспомнил переживание происходившего на той подъездной дороге, когда ко мне подошел мужчина и признался, что не ожидал увидеть меня целым и невредимым. Это было всего через несколько минут после события, но ключевой для меня стала его фраза: «Я все видел с холма». При этих словах я как будто посмотрел на происшедшее его глазами. Во мне еще бурлил адреналин, поэтому подлинное событие смешалось с воспоминанием. Я прокручивал в голове еще не остывшее, еще длящееся впечатление, поэтому неудивительно, что воображаемые воспоминания от третьего лица перемешались с воспоминаниями от первого. Сейчас, 40 лет спустя, я уже не могу отличить собственное переживание от результатов его первого воображаемого проживания заново.