Барышня ищет работу (СИ) - Кальк Салма - Страница 34

В гостиной обычно громко говорил Егор Егорыч, но господин Липатов оказался ещё громче.

— Ну расскажите же, Софья Людвиговна, что тут у вас ночью стряслось, и чем губернаторский маг снова прославился, — мне показалось, или он что-то имеет против нашего соседа?

— Не жалея живота своего боролся с пламенем, — ответила ему Софья без тени усмешки. — Я бы не решилась даже и попробовать, а он рискнул и победил.

— Что вы, драгоценнейшая, — умильно улыбнулся Медвежинский, — есть молодые да рьяные чиновники, пусть и борются со стихией, не жалея живота своего! Зачем они иначе тут? Не пашут, не сеют, не строят, никакой прибыли не приносят ни себе, ни обществу — а мироздание, знаете ли, не терпит пустоты, и от таких тоже должен быть какой-то толк!

Что же, Соколовский многих раздражает? Немудрено, ой, немудрено.

Дальше Антония вошла и тихонько сказала, что кушать подано, и Софья пригласила всех в столовую. Сама она села во главе стола между Медвежинским и Липатовым, а я оказалась напротив неё между Вересовым и Беловым. И дальше за столом говорили уже не о нашем соседе и не о пожаре, но — о некоем проекте, который собирались финансировать все они, какое-то производство. Больше всех вкладывались Медвежинский, Липатов и Софья, у них предполагались самые большие пакеты акций. Вересов и вкладывался, и обещал предоставить рабочих и материалы, а Белов, кроме вложений, обещал содействие каких-то знакомых чиновников, с которыми уже уговорено, которые готовы не чинить никаких препятствий, и прямо тут же обсудили, во что обойдётся содействие этих двух чиновников, и кто в какой степени понесёт эти расходы. За успех предприятия пили некое весьма приличное вино, Софья сказала, что это ещё из каких-то запасов едва ли не её отца. Впрочем, пили она, я да Вересов, а остальные предпочли самогон на кедровых орешках, который производил какой-то местный умелец. Впрочем, вусмерть никто не напился.

Когда гости расходились, я услышала, как Липатов спросил Софью:

— А что же барышня ваша, она надёжна? Никому не проболтается?

— О нет, — улыбнулась Софья.

Так улыбнулась, что мне стало не по себе.

Впрочем, потом мы с ней вернулись в столовую, Марфуша с Агафьей ещё не начинали убирать посуду после чая. Софья взяла бутылку с остатками вина, посмотрела на свет.

— Полглотка осталось. Допьём за успех предприятия, Ольга Дмитриевна?

— Конечно, — улыбнулась я.

Хорошо, что этот день наконец-то завершается.

Она сама разлила вино, мне и себе. Мы глянули друг на друга и выпили, и я от души пожелала успеха её предприятию. Она поблагодарила с улыбкой и отбыла к себе, я же вместе с Антонией принялась носить посуду на кухню, где мы составляли её в аккуратный стопки, а Марфуша говорила, что перемоют они с Агафьей уже поутру.

И хорошо. Потому что я так устала, что даже умыться на ночь сил не нашла. Пришла к себе, села на кровать разуться… прилегла на секундочку и уснула прямо не раздеваясь.

20. Что вам надо?

20. Что вам надо?

Вам доводилось испытать такое, когда очень хочется спать, и засыпаешь прямо на ходу, а нужно что-то делать? И ты изо всех сил преодолеваешь эту дремотную муть, но никак не можешь преодолеть?

Вот и тут — фоном оставалась какая-то мысль, что мне нужно обязательно что-то сделать, но я не понимала, что, мысль никак не могла пробиться сквозь сон. Мне казалось, что со мной что-то делают другие — будто чьи-то руки вертят меня и раздевают? Или не раздевают? Укладывают спать? Я слишком много выпила? Да вроде нет.

Безумие какое-то — и отключиться не выходит, и проснуться — тоже. Что делать-то?

А потом я ещё и слова начала разбирать. Кто это говорит и о чём? Причём тут вообще я?

— Сняла?

— Да, вот, смотрите.

— Положи, не касайся. Не нужно такое в руках держать, ты, чай, не какой-то там некромант!

— А вдруг не напрасно эта вещь у неё на шее висит?

— Да как не напрасно, ты слышала, сколько ей лет? К такому возрасту всё, что могло пробудиться, уже пробудилось. Носит в память о бабушке, так, как и сказала.

— Мы ничего не знаем о том, кто была та бабушка.

— А зачем нам? Той бабушки нет в живых, и никого другого у неё тоже нет, даже родни в Нижнеудинском уезде, как была у Татьяны, и никто о ней спрашивать не будет.

— Как же, а соседушка наш? — мне чудится насмешка.

— Будто сама не знаешь, сколько таких у того соседушки. Сдалась она ему! Всё, не трожь её больше, пусть лежит. Дальше она сама, и я сама. Не забудь потом запереть дверь и поставить защиту.

Тишина, наконец-то благословенная тишина.

Но ненадолго — потому что я внезапно открываю глаза и вижу вокруг себя вовсе не мою комнатку, а какое-то огромное помещение без стен и потолка. По полу клубится какой-то дым, или пыль, или ещё что-то такое, странное, клубящееся, непрозрачное. И в этих клубах дыма проявляется фигура… знакомая фигура.

Дама в золотом стоит посреди огромной залы, и холодно смотрит на меня. Её медные волосы уложены в высокую причёску, руки — в белых перчатках.

— Я долго ждала тебя, отчего же ты не шла? — она улыбается немного насмешливо, но знакомо, так знакомо…

— Софья… Людвиговна? — как же я раньше-то не замечала!

В гостиной на полке стоит фотография, бело-коричневая фотография, на ней Софье лет тридцать, а может быть — сорок, но никак не больше. И она же там именно такая, и даже волосы отливают тем же самым, хоть я и понимаю, что это всего лишь способ фотопечати, все фотографии этого времени такие. Но лицо — это самое. И глаза те же, просто у нынешней Софьи они немного выцвели, стали серыми, а тут — яркие, едва ли не бирюзовые. И те же губы, так же поджаты, и так же хмурятся брови.

— Догадалась, — она усмехается. — Поздновато догадалась.

— А если бы раньше? — мне любопытно, мне в самом деле любопытно.

— Убежала бы быстрее ветра, — она уже не усмехается, она смеётся. — Попросила бы о помощи соседушку нашего, он бы умчал тебя мигом на любой край света по твоему желанию. И я бы тебя не нашла, пришлось бы искать новую девицу, согласную прийти в мой дом и служить мне… до самого конца.

— До какого ещё конца? — постановка вопроса мне не нравится.

— А догадайся, ты умом не блещешь, но тут ничего сложного, поверь, — она не просто смеётся, она торжествует. — Скажи, какой от тебя толк? Что хорошего ты можешь сделать в своей ничтожной жизни? Заработать денег? Вряд ли. Успешно выйти замуж и составить счастье какого-нибудь хорошего человека? Так не вышла же до сих пор, а шансы были, думаю. В мечтах ты летаешь высоко, и больно разборчива, а что у тебя на самом деле есть, кроме тех мечтаний? Уж наверное в твоей деревне к тебе кто-нибудь сватался, да ты нос задрала и отказала, и родителей не послушала?

Откуда она знает-то? Мне и правда однажды предлагали замужество, но — я именно что отказала. Потому что любила другого, и считала нечестным идти замуж вот так — с мечтами о совсем другом человеке в сердце. А Софья продолжала:

— Здесь была бы осмотрительна и разумна, пригляделась бы к Фёдору Алексеевичу. Да, звёзд с неба не хватает, но твёрдо стоит на ногах, и уж точно был бы верен тебе всю вашу жизнь. Так нет, тебе что-то иное было нужно, да? Журавль в небе? Ну-ну. Вот он, твой журавль, прилетел, смотри на него, любуйся.

— Да что вам надо-то от меня? Чем я вас обидела, что вы стоите тут и насмехаетесь? Вообще это вы предложили мне у вас работать, не я за вами бегала и просила!

— Верно, дорогуша, верно. Потому что мне нужна была девица без роду, без племени, без родни, без документов и без головы!

— Чего это я без головы?

— Зачем прискакала в губернский город? Сидела бы дома, не оказалась бы босая и раздетая в больнице у Зимина!

Кто б ещё меня спрашивал, ага.

— Вы не знаете, что там произошло и почему. И я уже не расскажу. Послушайте, Софья Людвиговна, может быть, мы просто разойдёмся, да и всё? Представим, что этих полутора месяцев как бы не было? Я даже не буду брать все те вещи, которые приобрела на ваше жалованье — пусть остаются, ещё заработаю. Я поищу другую работу, а вы — другую компаньонку.