Театр тающих теней. Под знаком волка - Афанасьева Елена - Страница 60

Куда там Герцогу!

Всех камеристок Герцогиня как фигурки на доске разметала. И только она, «ее мартышка», теперь может догнать Герцогиню. Должна догнать. Чтобы никто из противостоящего ей окружения нового короля не успел увидеть Герцогиню в таком виде и не перенес ее нынешнее состояние на нее саму, Первую Даму. И на Королеву-Регентшу, которую сторонники Бастарда — Хуана Карлоса — так настойчиво хотят этого регентства лишить.

Их Страшная Тайна должна остаться только их Страшной Тайной. Ничьей больше.

Скорее, скорее по длинным переходам и коридорам Эскориала, сбросив свои обычные тяжелые туфли на очень высокой подошве — мешают и стучат. Почти задыхаясь — попробуй при терзающей ее хвори Герцогиню догнать и удержать — дабы не ворвалась в королевские покои.

В животе боль резкая, слишком быстро бежит она. Но нужно еще быстрее. Не то тайные приверженцы Бастарда всё ему на пользу обернут. Донесут Хуану Карлосу и кортесам, что за Королевой-Регентшей нынче стоит сплошное безумие! Дать сопернику такой козырь, как ее обожаемая Герцогиня в ее нынешнем виде в покоях короля, совершенно невозможно!

Опочивальня и приемные покойного Филиппа IV, где приближенные придворные прежде каждое утро на ритуальное пробуждение выстраивались, достались королю новому, четырнадцатилетнему Карлу, которому по возрасту регентша уже не положена. Что сводный брат Бастард ему постоянно внушает. По возрасту, но не по его состоянию. Какой из Карла король! Ему бы только в бирюльки играть.

Скорее бы догнать Герцогиню! Догнать бы скорее!

Уже и коридоры заканчиваются! Впереди только королевские приемные покои, где она сама когда-то день, ночь, а потом еще день сидела под диваном и ножки затекли так, что пришлось расцарапать их в кровь, чтобы они двигаться начали. И где после дружить начала с самым младшим из младших секретарей мальчиком Фернандо. Как в воду глядела!

В этих покоях давно уже не Фернандо, она своих людей в приемной юного короля поставила. Казалось бы, что ей волноваться — свои люди везде, король не от мира сего, ничего не поймет. Но Бастард не дремлет. Подкупает. Запугивает. Доносчиков и шпионов подсылает.

Скорее бы догнать!

Успевает на бегу, схватившись за бок, распахнуть двери. И увидеть, как Герцогиня — простоволосая, в исподнем — уже в первом из приемных покоев, самом ближнем к королевским, рвется в королевскую опочивальню, а Герцог хватает ее за полу ночной рубашки.

— Его Величество только что вышел. Только-только. Чувствуете, аромат его пудры еще в воздухе!

Безродному юноше Пабло, поставленному Карлицей младшим секретарем к новому мальчику-королю Карлу, удается Герцогиню на самом пороге задержать. Не пустить дальше.

Будет толк из юноши! Не зря поставила. Предан. Знает, что старая Герцогиня ей дорога. Не допустит, чтобы с ней приключился большой конфуз. Бог даст, всё обойдется конфузом мелким.

— Его Величество сегодня был в настроении! — Простоволосая Герцогиня встала в парадную стойку, в какой столько лет стояла при короле. — Всем улыбался. Делал комплименты. Второй Первый министр насмешил его! Слышите, Король до сих пор смеется…

— Его Величество Филипп IV умер больше десяти лет назад, — обреченно бормочет на ухо Герцогине Герцог. — У нас другой король. Его королевское величество Карл Второй.

— Надо же такое сказать! Не зря я боялась, что безумие твоей тётки перейдет на тебя. Упаси бог, Главный Церемониймейстер тебя здесь услышит! Или Второй Первый. Подвалы Инквизиции не лучшее место для тебя!

— Король Филипп умер. — Карлица, тяжело дыша после такого бега, берет под руку ее некогда обожаемую Герцогиню, пытаясь направить ее к выходу. — У нас другой король. Карл. И вдовствующая Королева-Регентша Марианна.

— Что ты выдумываешь! — Герцогиня выдергивает руку, упрямо разворачиваясь к главному приемному покою. — Господь милостив! Его Высочество инфант Бальтазар Карлос наследует трон! И женится на дочери моей августейшей подруги Марианне Австрийской. Его Величество с радостью благословил этот союз.

Уже с двух сторон, взяв за две руки, Карлица и Герцог разворачивают Герцогиню. Мальчик-секретарь распахивает перед ними двери в большой холл, дабы ничего не мешало вывести неподатливую даму обратно в ее покои.

— Тише-тише… Бога ради, тише… — Герцог не знает, как супругу унять.

После третьей анфилады, когда до своих покоев остается всего несколько поворотов, старая женщина, вырываясь из рук своего супруга и Карлицы, кидается рассказывать о «хорошем настроении Его Величества» всем и каждому, кто только попадается им навстречу, но бог милостив, сегодня здесь снуют только слуги.

— Его Высочество принц Бальтазар сегодня на выездке был особенно прекрасен! Как держится на лошади! Какая стать! Скоро пошлют за невестой в Вену, за дочерью моей августейшей подруги! И будет свадьба!

Сознание Герцогини вернулось в старое время. И там застряло. Герцог и Карлица, унаследовавшая от своей патронессы положение Первой Дамы, силятся при дворе это скрывать.

Формально Первая Дама всё еще Герцогиня. Как стала ею с момента королевской свадьбы пятнадцатилетней Марианны с королем Филиппом IV, так все тридцать лет и числится. Но все ее обязанности и всю власть «ее мартышке» давно пришлось забрать в свои руки.

Странности у Герцогини стали проявляться много лет назад. В ранние годы Карлица не знала, что бывает иначе. Списывала все на тяжелый характер своей обожаемой Герцогини. Величие ей глаза застит. Ничего вокруг не видит. Даже когда молчит, своим высокомерием в землю по пояс вгоняет.

Двор все странности списывал на виртуозное умение Герцогини плести интриги. Ссорить. Мирить. Сводить. Разводить. Создавать и рушить коалиции. Хитросплетать заговоры. И быть всегда и для всех выше любых объяснений. А тогда и странности не странности, а часть интриг.

Герцог — в молодости высокий, статный и не лишенный привлекательности мужчина, особенно на фоне Габсбургов с их баклажанными лицами и тяжелыми, выдвинутыми вперед челюстями — и теперь в старости смотрится достойно.

Подкрученные усы. Роскошный плащ. И седина под его дорогой шляпой с чуть старомодными, но все же диковинными павлиньими перьями смотрится чистым серебром.

Герцогиня стала похожа на мешок с лошадиным дерьмом в конце базарного дня на дальнем рынке. На месте некогда надменной красавицы в какой-то не отмеченный в календаре день возникла беззубая старуха с жесткими черными и седыми волосками на подбородке и над верхней губой, и седина ее походит на подернутую снегом грязь или пепел.

Но Герцог, как и много лет назад, трясется над ней и пылинки с нее сдувает.

— Carino, carino! Душенька! Душенька!

— Я когда младшего Герцога родила, мой муж упал в обморок.

Герцогиню с большим трудом доводят до личных герцогских покоев и, выдохнув, закрывают за собою дверь.

Отвернувшись в сторону от старой дамы, Карлица крестится и вполголоса обсуждает случившееся с Герцогом:

— Никто, хвала господу, в королевских покоях кроме Пабло ее не видел!

Но от Герцогини не укрыться.

— Что вы там шепчетесь?! Ты без меня не говори! Ты при мне говори! Чтобы все слышали! А то наговорите на меня такого, как только язык поворачивается обо мне такое говорить…

Камеристка уже несет капли и притирки, да только они Герцогине давно не помогают — menos que a un muerto — мертвому припарка! Сейчас опять начнется про «ту сволочь, что на меня такое наговорила! Век этой сволочи в подвалах Святой Инквизиции гнить».

В детстве Карлица верила, что «какая-то сволочь» что-то страшное наговорила на ее обожаемую Герцогиню. И даже испытывала злорадство, когда слышала, что кого-то из «сволочей», недругов Герцогини, отправили в те самые подвалы.

Рыдала в ее детстве Герцогиня и от несправедливых обид Герцога. И она, мартышка, страшно его боялась, считая чудовищем, способным обидеть жену. Пока однажды, к собственному ужасу, не поняла — ее обожаемую Герцогиню никто не обижал. Кроме собственного разума.