Человек после общества. Антология французского анархо-индивидуализма начала XX века - Коллектив авторов - Страница 16

Теперь мы подошли ко второй стадии эволюции духа индивидуалиста. Первая связана с самоуверенным бунтом личности, которая откровенно льстит себе в том, что способна одержать победу над обществом и перестроить его на свой лад. Вторая стадия касается глубокого осознания того, что все такие попытки тщетны. Это осознание необходимости вынужденного смирения перед социальными ограничениями и неизбежностями, которые, несмотря ни на что, полны неугасаемой враждебности. Индивидуалист всегда проиграет, но он никогда не будет порабощён. Индивидуалист — это неиссякаемый источник бунта, который был столь прекрасно изображён Леконтом де Лилем в образах Каина и Сатаны. С самого начала Каин не скрывает от Бога свой бунтарский дух34:

В «Тоске Дьявола» Леконт рассказывает о разочаровании и внутреннем упадке духовных сил бунтаря35:

Что ж, хватит с нас всего этого высокопарного символизма. По-простому — индивидуализм является мировоззрением, затрагивающим проблему глубокого и непреодолимого противоречия между личностью и обществом. Индивидуалист — это тот, кто, в силу собственного темперамента, предрасположен к тому, чтобы особенно остро ощущать неизбежность коллизий между его личным существованием и его социальной окружающей средой. В то же время он является человеком, для которого жизнь предоставила возможность наблюдать и отмечать эти противоречия в повседневной жизни. То ли из-за жестокости, то ли из-за определенного личного опыта для него стало ясно, что общество является вечным творцом ограничений, уничижений и несчастья, словно некий вечный генератор человеческих страданий. В силу своего собственного опыта и личного мироощущения индивидуалист считает, что имеет право рассматривать любой идеал будущего общества, где страстно желанная гармония между личностью и обществом будет достигнута в качестве утопии. Развитие общества не только не уменьшает зло, исходящее от него, но и увеличивает его, делая жизнь личности более сложной, утомительной и трудной с помощью сотни тысяч шестеренок все более и более масштабного тиранического социального механизма. Даже сама наука, позволяющая личности углубить ее знания о навязанных ей социальных условиях, лишь приводит ее к интеллектуальной и моральной ограниченности36. Qui auget scientiam auget et dolorem («Кто умножает познания, умножает и скорбь»)37.

Мы видим то, что индивидуализм по существу является социальным пессимизмом. Наиболее умеренная форма индивидуализма допускает то, что жизнь в обществе не является абсолютным злом и не полностью разрушительна для личности, но при этом для индивидуалиста общество остаётся как минимум чем-то ограничивающим и угнетающим его, то есть обязательным условием в жизни, определённым вынужденным злом и крайней мерой.

Индивидуалисты, соответствующие вышеизложенному описанию, являются угрюмым незначительным контингентом, чьи мятежные, смирившиеся или отчаянные слова контрастируют с будущим, начерченного оптимистическими социологами. Как говорил Виньи: «Общественный строй всегда дурен. Время от времени он бывает всего лишь сносным. Спор между дурным и сносным не стоит и капли крови»38. Помимо Виньи, к этому контингенту относится и Шопенгауэр, рассматривавшим социальную жизнь в качестве высшей стадии человеческого несчастья и зла. Там же и Штирнер с его интеллектуальным и моральным солипсизмом, который неустанно стоит на страже против изворотливой лжи социального идеализма, интеллектуальной и моральной кристаллизации, посредством чего каждое организованное общество угрожает личности. Туда же относится иногда и Амьель с его мученическим стоицизмом, видящий общество как ограничение и тяжкое бремя для его свободной духовной натуры. Еще Дэвид Торо, радикальный последователь Эмерсона, бывший «учеником природы», решил категорично сойти с протоптанных путей человеческого образа жизни и стать «странником», проповедующим независимость и поклонение мечтам — странником, «каждая минута которого будет полна более подлинным трудом, чем весь тот, которым обычно люди занимаются на протяжении всей своей жизни». Там, помимо всех прочих, и Шальмель-Лакур с его пессимистической концепцией общества и прогресса, а также, по крайней мере, в определенные моменты, и Габриэль Тард с его индивидуализмом, окрашенным мизантропией и изложенным им в одной из своих книг: «Она может превратиться в своего рода общее нелюдимство, которое впрочем вполне совместимо с умеренным торговым обменом и с промышленной деятельностью, ограниченной самым необходимым, но которое, вероятно, усилит в каждом из нас отличительные черты нашей внутренней индивидуальности»39.

Даже у тех, кто, как Морис Баррес, полны отвращения, вызванного то ли дилетантизмом и литературным эпатажем, то ли горьким и гневным бунтом с унывающим пессимизмом, индивидуализм все равно остается мироощущением, выражающим чувство «невозможности примирения конкретного “Я” с общим “Я”»40. Индивидуализм все равно остается выразителем стремления к освобождению конкретного «Я», культивируемое как нечто самое особенное, наиболее целеустремленное и наиболее желанное во всех своих отличительных чертах и глубине. Как пишет Баррес: «Индивидуалист — это тот, кто из-за собственной гордости своего подлинного “Я”, которое он стремится вечно освобождать и терпеть в этом поражение, безостановочно убивает, обезображивает и отрицает все то, что делает его схожим с остальной массой обыкновенных людей... Достоинство людей нашей расы сопряжено исключительно с определенным самоочищением; которое остальной мир не способен ни познать, ни понять и которое мы должны культивировать в нас самих».