"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Климова Алиса "Луиза-Франсуаза" - Страница 315

Чёртовы бабочки.

Адриано Фиоре. Человек, бредивший давным давно утраченным величием и достоинством Рима. Человек, донёсший всем благо идеалов республики. Патриотизм, смелость, дисциплина, воинское мастерство. Неприкосновенность народных избранников-трибунов, единение плебеев и патрициев в общность народа — всё то, что две с половиной тысячи лет назад позволило отринуть внутренние распри и устремиться вовне, за пределы старых границ.

Похоже, большевики были правы, когда говорили про идею, овладевшую массами.

Фиоре был прирождённым оратором и отличным демагогом. Ведь никто не верил, что "главным лентяям Европы" удасться создать современную промышленность, эффективную бюрократию, армию наконец. Я и сам говорил, что "можно поверить в отличные итальянские самолёты, но поверить в то, что их будут массово производить — невозможно". Даже несмотря на то, что итальянцы платили своим инженерам, мастерам, конструкторам столько, что на Апеннины переезжали даже из Америки.

В общем, кто-то из них и придумал напалм.

Может и не напалм, на самом деле — под водой эта смесь не горела, да и в целом, была плавучей и довольно легко стиралась и впитывалась. В Риме, кстати, были уверены, что под Катовицей мы сбросили нечто похожее и, переняв лишь идею бомбовой кассеты, решили применить новое оружие на практике. Тем более, что их новые бомбардировщики в полной загрузке вполне могли тащить почти полторы тонны "Фурор Каэлис".

В отличие от предшествующих огнесмесей, содержимое "Фурора" загоралось от контакта с водой.

Возможно, потери были бы меньше, если бы корабли были оснащены достаточной ПВО. Если бы команды были проинструктированы, как действовать при разлитии "Фурора" по палубам. Если бы матросы были готовы к тому, что море может гореть само по себе. Если бы в уставах был бы прописан порядок действий. Если бы с палуб, вкулючая внутренние, убрали всё, что может гореть — начиная с деревянных настилов, и заканчивая мебелью офицерских кают и парусиновыми ящиками команды. Если бы вместо гидрантов и насосов погрузили бы ящики с песком. Если бы посты внимательно следили за небом над шумным портом.

Я постоянно пытался представить себе, как это происходило. Рёв тяжёлых — кажущихся невероятно огромными — самолётов. Застилающий лунный свет едкий дым. Столкновения. Пожары, только разгорающиеся при включении насосов. И — паника. Горящие машинные отделения, орудийные казематы, пороховые погреба. Люди, прыгающие в кажущееся спасительным море, что разгорается с каждой промахнувшейся мимо корабля бомбой. Четыре линкора, которых можно было бы спасти — или хотя бы просто увести, если бы их не бросила команда в тщетной попытке избежать смерти в огне.

И вездесущие репортёры. Размытые фотографии горящего моря с чёрными силуэтами русских кораблей. Подрыв "Трёх святителей", облетевший все газеты мира. И тщательно подобранные кадры десятков, сотен обожжённых тел, выброшенных к утру на городское побережье. "Неудержимая поступь воздушных легионов Вечного города", вознесённое пропагандой на Олимп идеологии новой Италии.

Отчёт Генмора — его предварительную, ещё даже не ушедшую в правительство, версию готовил Макаров, в способностях которого я не сомневался — был краток и сух, а оттого ещё более страшен.

"…показана эффективность организованного отражения первой атаки (по предварительным докладам было подбито от половины атакующих самолётов). При этом общее число попаданий по кораблям было незначительным. Однако неэффективность гидрантов и удушающее воздействие дыма, предварительно, оказало значительное моральное воздействие на матросов, мичманов и офицеров. Решение сконцентрировать экипажи на изоляции горящих участков от остальных объёмов кораблей сделало невозможным противодействие неожиданной второй атаке, тем более что наблюдатели до начала бомбёжки не смогли отличить приближающиеся самолёты от уже атаковавших…"

"…противоминный калибр, размещённый в казематах, не мог быть поднят на необходимый угол для противодействия противнику. При этом четыре пулемётных поста, "Ростислава", показавшие достойный результат во время первой атаки, к началу второй расстреляли весь наличный боезапас — при том, что сам корабль на тот момент избежал каких-либо попаданий…"

"…возможность маневрирования в условиях сильной задымлённости была чрезвычайно ограничена…"

"…к началу четвёртой атаки управление большей частью кораблей было потеряно. Капитан второго ранга Ващенков приказал игнорировать радиопередачи и идти полным ходом в Севастополь…"

"…крейсер "Кагул" был брошен экипажем, хотя с десяти часом дня под управлением румынской призовой команды зашёл в порт Констанцы своим ходом, машины не были подорваны. Документация, по ряду свидетельств, была уничтожена путём выбрасывания за борт…"

Читая доклад о разгроме флота, я не мог прогнать от себя дурацкую назойливую мыслишку. В моём времени было такое разговорное словечко — "орднунг", понятно, откуда пришедшее. Возможно, здесь уже самим немцам случиться говорить "ордине". Организованный, расчётливый ад.

Семь последовательных атак. Каждая со своего направления, с промежутками от семи до одиннадцати минут. Порядка тридцати самолётов на каждом заходе. Рано или поздно, они были обречены на успех. Даже шестнадцать потерянных "Феццанов" и почти полностью опустошённые запасы "Гнева Небес" никак не могли нивелировать успех Корпо Регио Аэронавтика. Тем более что заводы, участвовавшие в производстве "Фурора", перешли на круглосуточную работу.

Пятнадцатого сентября Румыния объявила России войну.

Глава 48

Коррадо Тоцци хмуро смотрел на суетящихся вокруг аэроплана механиков.

Никто не мог назвать лейтенанта Тоцци нелюдимым или мрачным человеком. Наоборот, остроумный и болтливый офицер был признанной душой компании в пыльных и, надо признаться, изрядно надоевших итальянским военным окрестностях Себхи. И даже когда аэронавту случалось язвительно отвечать на глупые предложения штабистов, возражения звучали мягко, что позволяло избегать ненужных ссор среди служащих доблестной итальянской армии.

Но сейчас лейтенант был мрачен как туча — на его любимую «Волчицу» вместо привычных «Гранчипелли» механики вешали неудобную и явно плохо сбалансированную полуметровую колбу толстого стекла.

— Наблюдаете? Я тоже не могу заснуть, хотя, казалось бы, что от меня толку ночью на поле? — сидящий на ящиках пилот обернулся. Подошедший скорее напоминал бедуина, те тоже любят обматываться бесформенными тряпками вместо нормальной одежды. Но голос выдавал римского гостя — хорошо поставленный, с правильным построением фраз, твёрдый, даже несмотря на угадывающийся возраст.

— Синьор Чамичан? — Тоцци подавил мимолётное желание послать собеседника куда подальше. Во-первых, офицеру должно уважать возраст, во-вторых — негоже винить профессора в том, что именно «Волчицу» господин полковник счёл необходимым предоставить в пользование гостям из столицы. Да и в целом, ругаться с членом парламента, главой отдельной правительственной комиссии, было бы не лучшим решением для, без сомнения, блистательной грядущей карьеры лейтенанта Регио Аэронавтики.

— Джакомо Чамичян, к Вашим услугам, — профессор поёжился, он ещё не успел привыкнуть к тому, что ночи в пустыне бывают на удивление холодными.

— Да, синьор Чамичан, наблюдаю. Наблюдаю, как обычно рутинный вылет на моих глазах превращают в рулетку со смертью.

— Видите ли… — Чамичян запнулся и бросил вопросительный взгляд на офицера.

— Коррадо Тоцци.

— Синьор Тоцци, я наслышан, как ревностно относятся аэронавты к своим машинам. Но осмелюсь заметить, замена креплений никоим образом не повредит корпусу…

— Синьор, Вы когда-нибудь управляли аэропланом? — это прозвучало достаточно отстранённо, чтобы не показаться оскорбительным прерыванием собеседника.