"Фантастика 2024-121". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Климова Алиса "Луиза-Франсуаза" - Страница 159

Завод я даже "разграблять" не стал, только самые важные станки перевез. И заводскую электростанцию, оставив только один мегаваттный генератор. А Калужский турбинный вывез почти весь, все же большинство станков там были уникальными. Как и два генераторных завода: предстояло — в соответствии с планами Судиерса строить две мощных электростанции на Рио Негро, и работы заводам там было на несколько лет.

В Колонию Дель Сакраменто переехал и Царицынский судостроительный: все же рыбу в Ла Плате нужно на чем-то ловить, а рыба нужна кормить рабочих. Рабочих тракторного завода в Сан-Хосе-де-Майо, моторного завода в Санта-Лусии, еще десятка заводов поменьше.

Но всего — не увезешь. Тверской тепловозный я просто подарил Илье — думаю, он с ним справится. Доходов с него, конечно, немного — но ему на счастливую жизнь хватит. Боюсь только, что недолгую… Чаев тоже свой станкостроительный в Харькове оставить не пожелал, но все же с треть завода и нескольких инженеров он мне "уступил" — став владельцем всего остального.

К концу четырнадцатого года удалось распродать или раздарить бывшим моим инженерам все заводы. Дело непростое: все же не хотелось отдавать сделанное иностранцам, тем более там было еще довольно много "промышленных секретов". Поэтому большую часть работы проделал Евгений Алексеевич: именно он определял, кто из сотрудников корпорации "достоин" подарков. И именно он фактически заставлял меня всем этим заниматься: если бы не он, то, боюсь, очень многое ушло бы австриякам или немцам. Почему-то отечественные "финансовые воротилы" — миноритарии Парижско-Нидерландского синдиката — воротили нос от реального производства.

И именно благодаря Линорову две технологии так и не стали пока "общим достоянием": аммиачный завод он даже вывезти смог так, что никто и не понял, что там делалось и зачем. Но сейчас я больше радовался другому: отсутствию в армии минометов. Штука-то простая и недорогая…

Во время войны с японцами благодаря Бенсону ни одна мина не досталась противнику в целом виде: донный взрыватель с медленно горящим порохом взрывал мину в любом случае. После окончания войны все минометы были уничтожены, ну а с теми, кто их делал и использовал, Евгений Алексеевич провел правильную "воспитательную работу". Так что, хотя у англичан и немцев появились какие-то подобия, минометами их назвать было трудно. Так, устройства для стрельбы гранатами. Хотя я не сомневался, что очень скоро английские инженеры решат необходимые задачи — лишь только возникнет спрос со стороны военных.

Военное дело в Европе существенно продвинулись, и в этом я виноват был сильно. Ну да человечестве любую хорошую вещь норовит приспособить для уничтожения себе подобных, так что не очень-то я и виноват. Если вдуматься.

Сидя в гостиничном номере я снова и снова думал о том, что можно сделать для исправления ситуации, но никаких "мудрых идей" в голову не приходило. Да и не мудрых — тоже. Наверное, все что мог, я уже сделал — а теперь Евгений Алексеевич заканчивал вывоз оставшегося совершенно необходимого или секретного оборудования вместе с "секретоносителями". Российским-то властям на всю эту деятельность было плевать, но не плевать было властям уже не российским, и вся его служба трудилась не покладая рук. Впрочем, работа вроде бы у них заканчивалась.

Интересно все же, как войдёт в историю Первая Мировая? В европейских армиях уже стояли на вооружении первые танки, десятки тысяч пушечных тягачей, грузовиков, бронеавтомобилей. Зачем будут нужны здесь марнские такси? Да и немецкие, пока ещё сырые подобия САУ не дадут появиться позиционному тупику…

А Россия… Россия не успевала. К патронному голоду добавится моторный, нехватка магнето заменится отсутствием горюче-смазочных и усугубится пропускной способностью дорог. Временами мне хотелось выть, глядя на сухие цифры отечественных промышленных объёмов. Инженеры и промышленники Европы учились быстро, и технологический отрыв нулевых был преодолён уже в начале десятых годов. Лучшие мастера, квалифицированные рабочие, развитая инфраструктура — русские товары были конкурентноспособны только до тех пор, пока оставались передовыми. Что прошло слишком быстро. Не то, чтобы меня это теперь беспокоило. Министра промышленности, электричества и горного дела Восточной Республики Алехандро Волкова.

Возможно, кто-то мог бы назвать меня предателем. Я представлял, сколько будет сказано о Волкове в салонах и гостиных Петербурга в ближайшие пару лет. Но ещё лучше я представлял, что ждет Европу в ближайшие годы. Подстегнутый технический прогресс вряд ли смягчит последствия тотальной войны — а вот усугубить их он может. В этом я был уверен — а еще в том, что двести сорок тысяч русских не станут жертвами этого безумия. Ну, хоть что-то…

Около трех пополудни я вышел из гостиницы. Солнце еле-еле начало клониться на запад. Хотя война, вроде бы, уже была объявлено, Одесса ее не заметила. Признаться, я все-таки думал увидеть что-то, хоть отдаленно напоминающее кадры кинохроники начала Великой Отечественной. Но нет, на улицах не было не то, что военных патрулей, но даже и полицейских. Спешили по своим делам обыватели, шустрили вездесущие босоногие мальчишки, неспешно прогуливались солидные господа и дамы под кружевными зонтиками. Единственным признаком оживления была компания гимназистов, что-то шумно обсуждавших — но была ли причиной дискуссии объявленная война или же очередные опереттки местных театров, узнавать я не хотел.

Практически инкогнито, без какой-либо помпы я, не торопясь, спускался к порту. Спешить было некуда, до отплытия оставалось около четырёх часов. Погода была чудесной, и мне хотелось запомнить последний день в России именно таким — летним, томящимся в ленивой южной неге, в цветах зелёно-белых акварелей, полный чириканьем птиц в садах и парках, стрекотанием кобылок и гудением шмелей и тяжёлых жуков.

Уже спускаясь с Николаевского бульвара я, наконец, понял, что последние пару минут казалось таким странным и нервирующим. Отдаленный, все нарастающий гул уже перестал быть похожим на недовольное гудение рассерженных майских жуков. На него никто пока не обращал внимания, и даже у меня ушло несколько дополнительных секунд на осознание происходящего.

Гавотти… Не знаю, был ли известен в моей прошлой истории этот итальянец. Фанат авиации, наверняка он должен был разбиться на очередном деревянном аэроплане. Но я изменил его судьбу — и он уже вошел в историю как отец боевой авиации. Точнее, как изобретатель бомбового прицела, конструкция которого, без значительных изменений, сейчас стояла на готовящихся сбросить тонны смертельного груза многих сотен аэропланов.

По правде говоря, это было чистое умозаключение. Об это не было ни слова в утренних газетах, ни намёка в гуляющих по городу слухах и сплетнях. Но я был уверен, что в небесах над границей России сейчас летят сотни, если не тысячи бомбардировщиков — цифры по авиационному машиностроению Германии и Австро-Венгрии я помнил. В среднем они в первом квартале тысяча девятьсот пятнадцатого выпускали двенадцать авиамоторов. У нас, кстати, производилось десять.

Вот только они их производили в день. А Российская Империя — за месяц.

На эти пустопорожние размышления ушло ещё много драгоценных секунд. На залитых солнцем одесских улицах пятнадцатого года происходящее казалось невозможным. Невозможным даже гостю из следующего века. Только когда глаза уже начали различать силуэты приближавшихся самолётов, я вышел из оцепенения. И побежал к Новой гавани, где стоял ждущий меня пароход до Монтевидео.

Лишь только я слетел с лестницы, как пронзительный свист прорезал воздух и тяжелый удар раздался где-то вблизи. Где-то позади упала первая бомба. Молодая девушка захваченная бомбардировкой врасплох, скатилась по ступеням, опрокинутая воздушной волной. Через несколько мгновений свист и взрывы бомб слились в один ужасающий грохот. При каждом новом взрыве поднимались столбы пыли. Воздух мгновенно стал тяжел, запахло порохом и угольным дымом. Когда нарастающий свист приближался, приходилось открывать рот и затыкать уши, иначе, казалось, могли полопаться барабанные перепонки.