"Стоящие свыше"+ Отдельные романы. Компиляция. Книги 1-19 (СИ) - Божич Бранко - Страница 342

18–25 июня 427 года от н.э.с. Исподний мир

Милуш уехал на следующее утро, забрав лошадь вместе с телегой, перевязав отца напоследок. Тот просил Спаску уйти, но Милуш, как всегда, только постучал кулаком по лбу и проворчал:

– Завтра ей самой придется это делать, так что пусть смотрит и учится.

– Милуш, она же дитя, зачем ей на это смотреть?

– Она не дитя, если ума хватает за парнями бегать. И, скажу по секрету, в некоторых лекарствах она в самом деле разбирается лучше меня. И рука у нее легче. А я уеду в любом случае.

Ожоги начали рубцеваться (отец сказал, что это заслуга змеиной крови, а не лягушачьей слизи), но все равно оставались страшными, мокнущими. Отец во время перевязки лишь морщился и все время что-то говорил – он всегда говорил, если ему было больно. Милуш не обращал на его речи никакого внимания, объясняя Спаске, что, как и для чего надо делать.

А потом они с отцом остались вдвоем. Милуш не разрешил давать ему маковые слезы, и отец не спал – лежал неподвижно, чуть прикусив губу.

– Таточка, больно тебе? – Спаска бы вообще не отходила от его постели, если бы не надо было готовить еду, а потом отправляться на болото за лягушками.

– Ничего, кроха. Я как-нибудь. Ты не сиди со мной, не надо. Хочешь – книжки почитай, тут библиотека хорошая, только очень старая. А хочешь, рукописи посмотри, на столе. Интересные.

– О чем?

– О чудовищах Исподнего мира.

– Я потом, татка. Я сейчас тесто поставлю и пойду лягушек собирать.

Болото вокруг было совершенно пустынным. И просматривалось до самого горизонта – во всяком случае, так казалось. Плохое было болото – совсем неживое. Спаска не прислушивалась к его голосу, различимому тут очень отчетливо, но он все равно надсадно шипел в голове: «Оступись… Шагни в сторону… Я хочу твое теплое тело…» Она давно перестала бояться этого мертвого голоса, и иногда ее так и подмывало сказать, что скоро Вечный Бродяга прорвет границу миров и болоту придет конец. Но вообще-то дерзить болоту она остерегалась: ей казалось, что от злости оно подымется на дыбы высокой волной мутной жижи и ее проглотит. Но этого, конечно, быть не могло: болото лежало неподвижно, у него было не так много сил. Оно – порождение слабости, в отличие от того страшного мира, где брал энергию Вечный Бродяга.

На обратном пути, набрав побольше лягушачьей слизи, Спаска вспомнила о черном надгробии под ее окном и свернула к нему поближе.

Камень порос мхом, однако кто-то следил за могилой: на том месте, где была выбита надпись, надгробие покрывал лишь тонкий слой зеленого лишайника, и Спаска сорвала пучок травы, чтобы его стереть. Но лишь только тронула камень, из-под него послышалось недовольное шипение и показалась голова потревоженной черной гадюки. Спаска отступила на шаг, давая ей спокойно уйти, и любовалась змейкой, пока та не скрылась за ряжем колодца. Черные гадюки не такие толстые, как серые, и ромбики у них на спине красиво отливают синим…

«Здесь покоится магистр Славленской школы экстатических практик, систематизатор ортодоксального мистицизма, основатель доктрины интуитивизма и концепции созерцания идей Айда Очен Северский» – вот что было написано на надгробном камне. Небрежная надпись «Чудотвор-Спаситель» была выбита гораздо позже, но, несомненно, той же рукой, с характерной буквой «р». И Спаска хорошо знала, кто так пишет букву «р», – отец. А еще Волче, потому что он учился писать у отца.

Значит, он и вправду существовал? Айда Очен, Чудотвор-Спаситель? Только Предвечный не протягивал ему своей длани и не забирал на небо…

И вечером, покончив со всеми делами, Спаска села за стол, стоявший в спальне отца: с двумя подсвечниками, над которыми висело большое зеркало – немного мутное от времени. Таких больших зеркал Спаска никогда не встречала, и сидеть за столом было как-то неуютно: в зеркале отражался сумрак за спиной, оплывший, как свеча. И стоило всмотреться в этот сумрак, как в зеркале, за плечом Спаски, появилось отражение человека с узким лицом… Он снисходительно улыбнулся, глядя Спаске в глаза, и от испуга она отшатнулась.

– Что, ты тоже видишь Айду Очена? Я думал, это не должно передаваться по наследству… Я думал – он мой личный призрак, порождение моей и только моей совести.

– Он вчера принес свечу мне в комнату… – сказала Спаска.

– Да, он всегда, прежде чем выйти из дома ночью, приносит в ту комнату свечу. Это комната его приемной внучки, она боялась темноты. Он не говорил с тобой?

Спаска покачала головой.

– Со мной он иногда говорит. Верней, я говорю с ним. Он хочет знать, каково это – быть змеем. И до сих пор ждет, что кто-нибудь из чудотворов воспользуется здешним порталом. В двух лигах отсюда – портал, один из самых первых. Когда-то Айда Очен встречал тех, кто являлся к нам из Верхнего мира. Я не знаю, как он узнавал об их скором прибытии, была у них какая-то мистическая практика, теперь забытая… Теперь этот портал заброшен.

А еще над столом по обе стороны от зеркала в вычурных бронзовых оправах крепились два округлых полупрозрачных камня, похожих на лунные. Спаска спросила о них и едва не вскочила с места, когда отец ответил:

– Это солнечные камни. Все же этот дом принадлежал чудотвору. Не бойся, здесь их некому зажечь.

Спаска продолжила рассматривать непонятные и интересные вещи на столе, например затейливое старинное огниво – кресало и кремень, заделанные в оправы из темного оленьего рога. Спаска долго вертела их в руках, пока не поняла, что они соединяются и образуют вместе фигурку молотобойца, где кремень – это наковальня.

– Нравится? – спросил отец.

Спаска пожала плечами: она была равнодушна к дорогим безделушкам, даже старинным.

– Эта вещь немного успокаивает мою совесть. Когда я не хочу видеть Айду Очена, достаточно показать ему эту штуку, и он уйдет. Можешь как-нибудь воспользоваться…

Отец часто говорил непонятные вещи, и Спаска не спешила его расспрашивать – додумывала сама то, чего не понимала. А иногда видела за словами отца осязаемые (но тоже не всегда понятные) образы. За этой вещью ей представлялся дом, похожий на дедову избу, с огромным очагом посередине, земляной пол, вдавленное в него кресало. И мертвец за пологом из серого полотна. И страх перед желтыми лучами солнечных камней.

А еще в письменный стол был заделан кусок шлифованного камня, чуть приподнятый над столешницей, с углублением наподобие тарелки. Отец сказал, что в этой «тарелке» можно разводить огонь и прямо отсюда выходить в межмирье.

– Татка, если я прямо отсюда выйду к Вечному Бродяге, то раскатаю этот дом по болоту, – улыбнулась Спаска. – И потом, мне не нужен огонь.

– Необязательно же выходить к Вечному Бродяге, можно просто развести огонь… Будет светло и красиво, – ответил отец.

– И масло закоптит все зеркало… – сказала Спаска.

– Вот до чего же люди вокруг меня скучные. Им говоришь: красиво, а они о какой-то копоти…

– Татка, если хочешь, я зажгу огонь. Мне не жалко.

– Не надо. Мне огня и без этого надолго хватило. Я для тебя хотел.

– А зачем огонь чудотвору, если он может зажечь солнечный камень?

– Мне кажется, это как раз связано с той мистической практикой, о которой я говорил. Связь с Верхним миром. Но сейчас чудотворы точно этим не пользуются. Проще передать что-то через портал, чем так напрягаться. Это раньше у них не было быстрых магнитовозов и авто, а сейчас из Славлены в Храст можно добраться за два часа. Ну, это как от Волгорода до Хстова…

– Татка, а тебя вообще убить нельзя? – робко спросила Спаска.

– Не знаю. Меня еще ни разу не убивали.

– А как вышло, что ты остался живой?

– Да очень просто: стрела до сердца не дошла. О воду я только здорово ушибся, даже не ожидал. Ну и принародное сожжение тоже в мои замыслы не входило.

– А ты разве заранее знал?

– Конечно. Меня твой Волче предупредил. Через Славуша.