Нет звёзд за терниями (СИ) - Бонс Олли - Страница 26

— Из-за чего это?

— Да цветок виноват. Один из наших, Ник, повёз такой цветок в город и не вернулся. У нас решили, в Раздолье из-за этого всполошились. Может, подумали, краденое, да мало ли что. В нашу сторону и разведчики принялись летать, чего раньше не было. Потому и решили уйти от греха подальше.

— А это хорошо, что ваши не догадались ночью плыть. Мы и не поглядели бы на это ржавое судно, если б только оно не двигалось, и я бы тебя не встретил. Фло, ты бы знал, до чего я рад!

— И я рад, ужасно рад! — ответил мальчишка, расплываясь в улыбке. — Так ты тоже разведчик, да?

— Точно, — кивнул Эрих.

— Скажи, а других разведчиков ты знаешь, или их слишком много и не упомнить? К примеру, знаешь Кори?

Брат даже изменился в лице.

— Знаю. Тебе откуда известно это имя?

— Да парень этот свалился в воду неподалёку от поселения, а Гундольф — так чужака зовут — его вытащил. И этот Кори сказал мне, что тебя не знает! Значит, врал, гад такой. Он вообще мне подозрительным сразу показался.

— И где же он сейчас, на корабле или ушёл к Вершине?

— Да поутру сбежал, а может, ещё и ночью. Спёр у нас машину...

Тут Эрих резко обернулся к своему товарищу и крикнул:

— Йохан, гони! Так живо, как сможешь, в город! К горе потом.

И спросил тревожно, наклонясь уже к Флоренцу:

— Быстрая машина?

— Да нет, из хлама всякого, — растерянно пожал плечами тот. — Я сколько видел, едет лишь чуть быстрее, чем ногами идти. Просто в ней удобнее, меньше устаёшь, да и от ветра защита. А в чём дело-то?

Но брат не ответил, даже не поглядел на него больше. Его внимание поглотил мир за бортом. Он закричал гневно:

— Йохан, я что сказал тебе!

— Да вот она, рукой подать, — откликнулся его спутник. — Только глянем, не спутал ли чего мальчишка, и сразу к Раздолью. Может, гора не та, чего потом зря гонять?

Вершина приближалась, росла на глазах. Пыльные вихри окутывали её, размывали очертания. Сухой колючий ветер доставал даже до лодочки, пляшущей в вышине.

Эрих опустил очки, спрятал глаза. Флоренцу укрываться было нечем, и он жмурился, пряча лицо в сгибе локтя, но это не очень помогало. Глаза слезились.

Лодку трясло, раз или два сиденье вовсе ушло из-под мальчишки, и свободной рукой он так вцепился в поручень, что даже пальцы заболели от напряжения.

— Что это? — крикнул Эрих, чтобы шум ветра не унёс слова.

Полуобернувшись на сиденье и привстав, он глядел вниз. Флоренц не понял, кому брат задал вопрос, ему или этому Йохану, и потому осторожно поглядел тоже.

Вершина была пуста, ни одного человека. А серебряные стволы, которые Гундольф описывал как арки и рисовал на песке, валялись изломанными. Тут же стояла и знакомая Флоренцу жаба, видно, разбитая в борьбе с лозой.

— Это наша машина и есть! — вскричал мальчишка. — А это врата, их сломал кто-то... Кори! Это только он мог сделать! Он сломал врата! Люди теперь никак не уйдут! Зачем, зачем он это сделал?

— Йохан, к городу! — скомандовал Эрих, и лодочка, немного замедлившая ход над Вершиной, вновь устремилась вперёд.

— Погоди, Эрих! Нужно найти наших и Гундольфа! Ведь он был тебе нужен?

— Не страшно, отыщем позже, ведь теперь они никуда не денутся. Сейчас нам важнее успеть к городу прежде...

— Прежде чего?

Брат поглядел на него, помолчал, не спеша с ответом. Затем всё же произнёс:

— Тебе, Фло, чего-то лучше и не знать. Но запомни: Кори — плохой человек, опасный. Если вдруг увидишь его в городе, не приближайся к нему, а тотчас сообщи мне. Не заговаривай и не верь ни одному его слову, понял? Хотел бы я, чтобы ты этого парня никогда больше не встречал.

— Я запомню, — кивнул мальчишка.

И пока летели к городу, он радовался своей проницательности. Надо же, сразу почуял неладное, когда даже Гундольф не распознал чёрной души Кори.

И ведь про врата этот гад не зря выпытывал, только Флоренц ему не сказал тогда ни словечка, не поддался. Кто же обмолвился? Знал старый Стефан, но тоже бы не стал болтать с разведчиком. Неужели сам Гундольф такому доверился? Это было обидно, и сердце кольнуло, точно от предательства.

Тут мальчишка вспомнил, что позабыл светляка в каюте, и радость его окончательно угасла.

Глава 12. Кори. Путь через пустошь

Ржавый мечтал о крыльях.

Кори едва удавалось брести, переставляя натруженные ноги. Казалось, они отлиты из чугуна. Каждый шаг — волевое усилие.

Ржавый подхватывал все задумки Сиджи, но больше всего его поразили крылья. Он мечтал о полёте.

Дышалось тяжело. Казалось, внутри всё превратилось в такую же растрескавшуюся пустыню, как и снаружи. Несмотря на вечерний час, было душно. Зной поднимался от земли. Веки царапали пересохшие глаза. Всё как тогда...

Ржавый без конца твердил им с Немой, что нет вещи лучше крыльев. С ними можно улететь куда угодно, хоть на другой берег. Уйти туда, где не достанут.

Он мечтал о крыльях, и он всё пытался их смастерить. Плевать, что старшие изломали поделку, отругали жестоко за насмешку над Хранительницей. Глупцы, они верили в неё даже на этой вонючей Свалке! Разве это место не служило самым надёжным доказательством того, что на свете не существует ни справедливости, ни Хранительницы?

Хотелось пить. Умыться. Ботинки, даром что сделаны по мерке, натёрли ноги. Рубашка сперва промокла от пота, затем высохла.

Пульсировала боль, волнами расходясь от плеча, но Кори не станет делать ничего, чтобы её уменьшить. Эта боль нужна, чтобы не уснуть, чтобы не упасть, чтобы двигаться дальше. Чтобы наказать себя за самонадеянность и глупость.

Ржавый сделал их, свои крылья. Он крал проволоку и кожу, утаскивал обрезки труб — всё, что годилось ещё на переработку и должно было вернуться в Раздолье. Запускал руку в ящики, когда поблизости не оказывалось стариков, чтобы не увидели.

Поделка вышла грубой и неуклюжей. Что оставалось сказать, кроме правды?

— Они не полетят.

— Полетят! — возразил Ржавый запальчиво. — Полетят, нужно только верить в это!

Немая верила.

Глупые дети, они ведь тогда даже и не знали толком, как выглядят настоящие крылья.

Путь Кори по большей части лежал вдоль старой колеи. Раньше, если верить Леону, туда и сюда спешили поезда, дыша паром. Далеко разносились их гулкие, трубные голоса, дрожала земля, пели песню колёса. То были могучие машины, не чета подвесным вагончикам, что кружили между Свалкой и Раздольем.

Давно уже смолкли те звуки, и нет больше поездов. Всё, что годилось на переплавку, сменило свою форму. Деревянные шпалы растащены, сожжены в кострах и печах, и не осталось от них даже пепла. Рельсы разъехались, покривились. У них не было больше причин держаться вместе.

Знакомая гряда показалась впереди. Когда видишь, что почти у цели, идти становится легче. И всё же предстояло ещё спуститься вниз, в овраг, преодолеть крутой спуск без лишнего шума, чтобы не заметили.

Из этих склонов там и сям торчали искривлённые корни, остатки прошлого. Они уходили в самое сердце земли, так крепко сливались с ней, что даже жадные до топлива люди не сумели их вытащить.

Что за деревья росли здесь прежде, неведомо. Но точно не плодовые, не похожие на городские. Эти наверняка были крепче и выше, раз каждый корень толщиной едва не с человека.

Говорили, эти склоны когда-то покрывал лес. Сотни исполинов стояли плечом к плечу, сплетаясь ветвями, и зелёные волны перекатывались над ними. А по дну оврага пробегал ручей, а может, даже река. С того времени сохранились только рисунки, и если бы Леон не показал, Кори никогда бы и не подумалось, что мир так отличался от теперешнего. Да и на рисунках, казалось, действительность порядком приукрашена. Но Гундольф рассказывал, что в их Лёгких землях остались и реки, и леса — он бы не стал врать. Значит, такое бывает.

Что же он будет делать завтра, когда увидит, что осталось от врат? Проклянёт, не иначе. Ощутит беспомощность, утрату — и пускай. Никак ему, значит, удобный случай не подворачивался, чтобы сказать правду. А ведь времени было предостаточно!