Мятежный ангел - Кустурица Эмир - Страница 19

— My name is Emir[14].

— I know! You know that I know! Why you tell me your name?[15]

Казалось, так мог звучать голос императора Флавия Октавиана. Джузеппе и сам чувствовал, что его речевой аппарат производит шквал самых разнообразных звуковых волн, его голос гудел, точно церковный колокол в моей деревне — когда звонарь раскачивал его, прихожане радовались не только звону, они верили в то, что он изгоняет бациллы и лечит больное горло. Пока Джузеппе говорил, я проникся надеждой, что эхо его баритона собьет пару-тройку микробов у меня с глаз. Он смотрел на меня, усмехаясь, то и дело покряхтывая, потом воздел указательный палец и с улыбкой, которая должна была пригвоздить меня к месту, попятился к выходу. Кто-то из музыкантов сказал:

— Если эту жабу одолеет кашель, придется подбирать с пола ее глаза, как дети подбирают мраморные шарики.

Он вернулся, таща большую обрамленную картину, за которой его почти не было видно; молекулы скипидара били мне в ноздри — один из любимых ароматов детства, главный конкурент обувного крема. Я медлил встретиться взором с лицевой стороной картины — чутье подсказывало, что это не шедевр!

Рама была восхитительна, резьба выше всех похвал, даже цыганам такое не по плечу. Покачивая головой, смотрю на этого человека — а ну как он сейчас выкинет какое-нибудь коленце или закашляется, как заядлый курильщик. На картине застыл кадр из фильма «Время цыган».

Основную часть холста занимали герой фильма дядя Мерджан и его усы. Позади виднелась веревка, переброшенная через электрический кабель, как в фильме, на ней висел дом. Расход энергии на картине был явно высоким.

И тут вдруг появилась крышка от кастрюли… то есть мой спутник.

— Какая кастрюля? Твой новый персонаж? — спрашивает Петер.

— Да это не важно. А впрочем, важно. Крышка, которую я запустил в космос аж в шестьдесят седьмом году.

— И с какого же космодрома ты ее запустил? НАСА или «Роскосмос»?

— Мы ведь договаривались, что ты не станешь перебивать?

— Верно, но ты внезапно вводишь новый мотив!

— Именно, крышка живет себе в небе, как маленький спутник, временами навещает меня, дает наставления, диктует, что правильно, а что нет, шутит, иногда досаждает, выступая в роли совести. И штука в том, что вижу ее только я.

— Ну ты загнул!

— Ну да, немножко!

— Да иди ты в жопу!

И вот что рассказал я Петеру…

Откровенно говоря, господин Жаба очень старался быть любезным; он сказал мне:

— «Время цыган» перекроило мою жизнь!

— Приятно слышать.

— И не только мою… но и жизнь моей жены!

— Тем более приятно.

— Она умерла, и это ее последнее творение.

— Сочувствую, но хорошо, что после вашей жены осталась эта картина!

— После нее осталась сотня картин!

— Мне и в самом деле жаль!

— Жаль, что она оставила столько картин?

— Нет-нет, дело не в этом, будь на то Божья воля, так она создала бы еще сто картин… да какие там сто, еще двести…

Он подошел ко мне еще ближе и протянул руку. Пожатие его влажной ладони говорило о том, каким волнением переполнено его сердце.

— Завершив эту картину, она тотчас умерла. Анастасия любила вас сильнее, чем меня!

— Нехорошо это!

— Отчего ж нехорошо?

— Да так… чисто по-человечески… пожалуй, на вашем месте… я не был бы уверен в этом на все сто…

— Да, я ревнив… но сейчас понимаю, что это не имеет значения! Я ведь красивее тебя, ха-ха!

— Не так уж это трудно — выглядеть лучше меня…

— Не скромничай! По крайней мере, ты не урод! И как раз тебя-то она любила сильнее, чем меня.

Он обнял меня и разрыдался. Он плакал по своей жене. Слезы из глаз господина Жабы падали мне на рубашку, капля за каплей, как из подтекающего душа.

— Я любил ее, а она любила тебя!

— Джузеппе… успокойся, она и тебя любила, и я люблю тебя, и они тоже любят! — я кивнул на музыкантов.

— Мы все тебя любим… а как же!

— Тебя сильнее, чем меня.

— Ну хватит…

— Нет, не хватит…

Трудно говорить с людьми, которые не согласны ни с единым вашим словом, хотя то, что они думают и говорят, не то чтобы идет вразрез с вашим мнением.

— Она умерла, как Моцарт, написав картину на смертном одре.

— Значит, она покинула нас в ре миноре!

Он посмотрел на меня, сокрушенный, и было ясно, что передо мной вовсе не пьяный аферист, который проник за кулисы, чтобы промочить горло. Господин Жаба оказался безобидным добряком из семидесятых.

Он дрожал всем телом, а трепет такого чудища требует от собеседника немалого труда, чтобы сохранить душевное равновесие. Не впервой мне довелось услышать, что мои фильмы повлияли на чью-то жизнь, но прежде я не оказывался в столь затруднительном положении, в каком оказался, услышав историю жены синьора Жабы. Ладно еще, когда мы сами создаем ситуации, в которых с нами что-то происходит впервые…

Вдруг за кулисами принялись танцевать и петь; музыканты достали инструменты, и кто-то объявил:

— А вот и певец профи!

Пили вино из Калабрии — господин Жаба сказал, что это отцовский подарок. Исполнив в фолк-стиле Parlami d'Amore Mariù[16], он как бы вернул меня к началу моей кинобиографии и, напомнив о сериале «А вот и невесты», разбередил мои воспоминания о давно ушедшем времени, и все было бы ничего, если бы не его голос, от которого образы становились объемнее. Уж не заплакать ли мне по прошлому, как он плачет по своей жене?

Музыканты спорили с господином Жабой, что исполнить следующим номером, а я тем временем подхватил костюм, взял картину и прокрался через черный ход на парадную лестницу. В отдалении звучал квартет теноров, ступеньки и каменные стены содрогались от баритона господина Жабы, словно под ногами грохотало метро.

Зайдя в номер, я сразу же прислонил картину покойной госпожи Анастасии обратной стороной к телевизору. С какой стати я буду смотреть перед сном на то, что вызывает тревогу? Лежа в кровати, думаю — а вдруг я не прав? Быть может, картина не так уж и плоха? Откидываю с головы одеяло, осторожно разворачиваю картину. С расстояния двадцати сантиметров вижу лишь неровности мазков. Неплохо. Отступаю на метр. Нехорошо.

Господин Жаба растрогал меня, но что делать с картиной?

«Турне ведь только началось…» — думаю я.

Встаю и поворачиваю картину лицом к себе. Смотрю на нее и снова думаю о художнице.

«Выбрасывать картину я не стану, но не таскать же ее с собой!»

Утром на заиндевелом стекле обнаружилось послание от моей небесно-голубой крышки.

«ПОПРОБУЙ ТОЛЬКО ЗАБЫТЬ КАРТИНУ».

Этот спутник слишком много на себя берет, ему бы поменьше давить на мои решения. Локтем стираю со стекла послание и наблюдаю, как солнце заливает светом номер. Картина сияет новым блеском. Наверное, ей лучше остаться именно здесь, и тогда гости отеля, с согласия управляющего, смогут группами осматривать творение покойной Анастасии. Задергиваю занавеску. Еще раз вглядываюсь в картину. Бездарно. Никуда не годится. Прежде чем отправиться в душ, бережно размещаю картину в шкафу над полкой с сейфом и прикрываю сверху запасными одеялами. Когда горничная обнаружит ее, я буду уже далеко.

Все было готово к отъезду в Прато, No Smoking Orchestra в полном составе садились в автобус, музыканты делились друг с другом байками — пустейший треп, чем еще могут заняться лабухи с похмелья. Автобус скрипя тронулся, и шофер даже не успел включить вторую передачу, как послышался пронзительный женский голос:

«Погодите, обождите меня!»

Резкое торможение, сиплый свист гидравлики, открылась передняя дверь автобуса, и, словно из погреба, показался сперва белый чепец, а затем лицо горничной. Взобравшись по ступенькам и встав рядом с водительским креслом, женщина ищет кого-то глазами:

— Господин Кустурика, вы забыли картину!

Улыбаясь, она высоко поднимает холст. Как же она довольна своей честностью! Музыканты вскакивают с мест, и весь автобус аплодирует с возгласами, какие обычно раздаются после спектакля: