Спецотдел 2 (СИ) - Волковский Андрей - Страница 25

Рядом с монстром вдруг появился Зеркальщик, яркий и нелепый. Длинные бело-розовые волосы, узкие кожаные джинсы и объёмный белый свитер, опоясанный тонким ремнём. В левой руке крошечная розовая сумочка, в правой бутылка шампанского.

— Пшёл вон! — крикнул Зеркальщик и огрел монстра бутылкой по голове.

Тот медленно повернул голову, и Егор смог нормально вдохнуть.

Надо уходить.

— Вон отсюда! — вопил Зеркальщик, и его пронзительный крик звучал почти приятно, по-человечески.

Надо уходить. Скорее. Пока монстр отвлёкся. Скорее.

— Отступаем! — велел Егор. — Наружу. Там разберёмся. Тут он нас прикончит. Забираем тех, кто не может идти, и на выход. В разные двери.

Насколько он помнил, помимо основного входа тут был запасной и технический, рядом с кухней.

Егор глянул на зеркало и обмер: монстр схватил Зеркальщика за горло — и, кажется, убивал его. Нет, удушение, конечно, существу не страшно, но Зеркальщик на глазах становился бледнее, прозрачнее. Как привидение в кино. Чужак будто вытягивал из него силу, энергию, жизнь или что там есть в этом Зеркальщике?

— Уходим! — повторил кто-то.

В зеркале вспыхнуло — и монстр отшвырнул Зеркальщика куда-то в сторону, за пределы видимости людей.

Нет!

Уже не зов, а крик, вопль, рёв.

Не уходите. Не уйдёте. Здесь. С нами. Навсегда. Сюда. Идите!

Оно не выпустит людей из зала, ставшего ловушкой. Не для монстра, нет. Для людей.

У Егора есть ещё одна «снежинка». Копия той, что досталась високоснику. На всякий случай.

Он уверен, что и у стажёра есть нештатное оружие против монстров. И ещё кое у кого из старших.

Но чтобы применить всё это, надо быть рядом с существом. «Снежинку» не закинешь в зеркало: она ударится о гладкую поверхность и отскочит бесполезной безделушкой.

Надо войти туда. Шагнуть к монстру и вонзить «снежинку» прямо в резиновую личину противогаза. Только и всего.

Даже если это не убьёт монстра, у остальных появится время уйти.

Егор шагнул к зеркалу, нащупывая подвеску на браслете.

— Я с тобой, — рядом возник стажёр.

— Нет. Отдай взрывчатку и уходи. Некогда спорить.

Сколько ему? Он моложе Макса, а и тот — мальчишка.

Им ещё жить и жить.

— Давай. Живо!

Кто-то заплакал в голос. Кто-то зарычал, пытаясь справиться с чудовищным напряжением.

Егор и сам чувствовал, как непостижимая чужая мощь сдавливает не голову даже, мозг внутри черепа. Сминает волю. Туманит память. Стирает чувства.

И остаётся лишь пустота, в которой слышен зов.

Иди или умрёшь. Иди или пожалеешь. Иди. Иди. Иди. К нам.

Вот он у самого зеркала. Когда перемахнул через барную стойку? Неясно. Но в кулаке зажата «снежинка» — и одних рефлексов хватит, чтобы вбить её в монстра. Даже если в зазеркалье войдёт только тело, без личности, без памяти, без эмоций — останется цель. И этого хватит, чтобы прикончить тварь. Чтоб хотя бы попытаться.

Ещё шаг — и...

И тяжёлая рука легла на плечо, останавливая на полувдохе, на неоконченном движении.

Рядом с отражением Егора появилось отражение пожилого мужчины с ярко-синими глазами. И вместо зала, набитого людьми, километры плит и надгробий за спиной.

— Нужно сто знаков уничтожения, не меньше, — проговорил Сторож, и его слова Егор не услышал, а увидел всполохами мертвенно-бледного сияния над бесконечными рядами могил. — Пусть все живые чертят. Все!

Сторож в отражении держал за плечо монстра, и тот обмер, будто придавленный мощью хозяина кладбищ.

Егор сдёрнул с пояса ожившую рацию и, с трудом выталкивая из себя непомерно тяжёлые угловатые слова, скомандовал:

— Общее уничтожение. На счёт «пять». Повторяю: общее уничтожение на счёт «пять». Все готовы?

Два удара сердца рация молчала, а потом разродилась многократным «Да», «Вас понял», «Мы готовы», «Ждём отсчёт».

Отражение Сторожа усмехнулось, а его голос произнёс:

— В темноте не только это чучело сильнее.

— Раз, — начал Егор.

Слова всё ещё казались видимыми, а не звучащими, но раз остальные слышат их, то, что ему кажется, неважно.

— Два.

Рогатое, бледно-голубое слово.

— Три.

Угловатое, колкое, морозное слово.

— Четыре.

Прозрачное, квадратное слово.

— Пять.

Просто слово. И десятки знаков уничтожения, сливающиеся в один. Те, что вычерчены тут, внутри здания, и те, что пришли снаружи. От «спецов», от спецназа, от частников. Все в один. Невозможно огромный, сияющий тысячами огней, фонарей и ламп.

Сильный.

Тёплый.

Живой.

Сторож вскинул руки над головой — и знак вырос втрое, стал нестерпимо ярким и врезался в зеркало.

Монстр в треснувшем зеркале вздрогнул и разлетелся сотнями чёрных клочков.

Вместо него Егор увидел толпу несовременно одетых людей. С сумками, чемоданами, корзинами и колясками. Люди садились в автобусы и уезжали.

Город опустел за несколько часов.

Больше обычные люди не вернулись.

Несколько раз мелькали фигуры в защитных комбинезонах с непонятными приборами в руках.

Потом прошло лето. Пришла осень. А люди так и не пришли.

Ни в одном зеркале не было людей. Ни на площади, ни в кинотеатре, ни в гостинице, ни в центральном универмаге.

Пустые улицы. Пустые дома. Пустые зеркала.

Месяц за месяцем. Год за годом.

Год за годом.

Год. За. Годом.

Один.

Как выглядят люди? Как куклы, оставленные в пыльных квартирах? Как полустёртые абрисы на выцветших афишах?

Того, кто хоть немного похож на человека, себе. Забрать. Присвоить. Навсегда.

Не уходи. Не бросай нас. Останься с нами.

Те, кто похожи на людей, кричат от ужаса, мельком заметив что-то в витрине или окне.

Не хотят оставаться. Уходят.

Перемещаться по зеркалам и отражениями всё сложнее.

Забиться в зеркальце. Уснуть. Видеть подобие снов о смехе людей, о танцах и кинопремьерах, о парадах и школьных линейках. О свадьбах и похоронах.

Месяц за месяцем. Год за годом.

Движение. Голоса.

— Возьмём на память!

— Осколок зеркала? Плохая примета.

— Да брось!

Люди. Люди! Люди!

Надо выйти. Поздороваться. Посмотреть!

Из этого зеркала заглянуть в салон машины. Из того посмотреть на дорогу. Люди!

Со мной. Мои. Люди!

— Что это?! Господи, что это!

— Берегись!

— А-а-а!

Удар.

Небо. Мелькнули обломки машины. Деревья. Небо.

Небо, с которого медленно сыпался снег. Затем темнота. Солнечный луч, протопивший снег. Травинка, прорастающая над зеркальной поверхностью. Дождь.

Отблески проносящихся вдалеке машин.

День-ночь. Ночь-день.

Птица в небе. Солнце. Дождь. Снег. Небо. Темнота. Снег. Дождь. Снег.

Сезоны менялись стремительно и бесконечно.

— Мама, смотли! Зекальце!

Ребёнок. Бежит, трясутся деревья, трава, цветы.

— Фу, брось! Гадость!

— Мама...

— Не хнычь, брось бяку. Пойдём.

Бросили у дороги.

Уходят. Уходят. Уходят. Ушли.

Не пускать. Следующего — не пускать.

Ждать. Копить силы. Поймать. И не отпускать. Ждать.

Слишком долго никого не было рядом.

Слишком много пустоты и тишины.

День. Ночь. День. Ночь. День. Ночь.

Неделя? Две?

Человек, отразившийся в зеркале, не успел закончить то, зачем вышел из машины. Наклонился, стеклянно глядя в пространство перед собой, поднял осколок и понёс в машину.

К людям. К людям. Найти город. Занять его. Не быть одним. Не быть в пустоте. Никогда не отпускать людей. Позвать. Забрать. Запечатать. Быть вместе.

Мужчина ведёт машину к городу. Быстро-быстро. Изо всех машинных сил.

Выходит на улицу, сжимая осколок в руке.

Витрина, залитая утренними солнечными лучами. Прохожие вокруг. Покупатели внутри.

Человек прижимает испачканное кровью «зеркальце» к витрине — и то, что было так одиноко, входит в город.

Люди. Мы будем вместе. Все. Всегда. Рядом. С нами. В нас.