Поступь империи: Поступь империи. Право выбора. Мы поднимем выше стяги! - Кузмичев Иван Иванович - Страница 40

Пришлось поутру срочно наведаться к бургомистру.

– Что же ты, шельмец, творишь-то?

– Я? – побледнел бургомистр, вскакивая с места и глядя на меня осоловелыми глазами.

– Ты, кто же еще? – нахмурил я брови. – Тебе что приказано было, а? Отвечай!

Бургомистр от внезапного крика подпрыгнул на месте.

– П-п-подводы приготовить…

– И где они?!

– У меня нет их, ваше высочество, все в казну ушло… – пролепетал бургомистр.

– В казну, значит. Хорошо, коли так, – сменяю я гнев на милость и, усевшись в кресло, ласково так говорю: – Неси бухгалтерскую книгу.

– Пощади, батюшка! – чуть ли не падая на колени, возопил бургомистр.

– Неси, я сказал! Развелось вас тут, крыс канцелярских!

Через пять минут передо мной лежал пухленький фолиант отчетности городской системы снабжения и довольствия. Пробежав глазами первый десяток страниц, я ничего противозаконного не нашел. Продолжил листать дальше и ближе к середине натолкнулся на интересные заметки писаря бургомистра, составившего сие безобразие. Чуть не в колонку были прописаны «утряска», «усушка», «крысами зловредными испорчено». Причем за всеми этими, казалось, безобидными фразами скрывались довольно большие растраты чиновников.

– Действительно, крысами, – неопределенно хмыкнул я. – Неси бумагу и перо с чернилами.

– З-зачем? – хлопнув глазами, спросил бургомистр.

– Ты, крысиная душонка, забываешься, – поднял я глаза на бледного бургомистра.

Ничего не говоря, он вылетел из кабинета и тут же появился вновь, неся в руках кипу разнообразной макулатуры, с десяток перьев и чернильницу.

Взяв первый попавшийся листок, я прижал его парой подсвечников.

– Повезло тебе, не буду наказывать чересчур уж жестко, – спокойно сказал я бургомистру. – Однако наказать все же коекого нужно…

Найдя пару особо значимых хищений, выписал пару фамилий с указанием служебного положения.

– Вот, думаю, так: «Властью, данной мне государем, приказываю: за воровство, которое урон государству нашему нанесло во времена тяжкие, немедля повесить дьяка Журавлева и его помощника, поддъячного Тихонова». М-дя, именно так. Что же насчет всего остального, то чтобы завтра же все было в лагере. У каждой подводы должен быть приписной лист, с указанием склада, откуда она прибыла, и ответственного за нее человека – того, кто снаряжал. Если же мне придется второй раз к тебе наведаться…

Я не договорил, оставив бургомистра в одиночестве додумывать мои слова.

Так что больше суток в городе я не выдержал: слишком много там негативной энергии, как сказали бы уникумы-шарлатаны в моем времени. Вот только оставлять все как было я не собирался. Имея на руках своего рода карт-бланш от Петра и столкнувшись с безалаберностью, халатностью, леностью, да и просто воровством, мне пришлось прибегнуть к жестким мерам сталинского типа. Своим указом я ввел военное положение. Для тихого городка, каким был, да и сейчас остается Воронеж, это было абсолютной новостью – абсолютной в том смысле, что никто о таком, естественно, и не слыхивал. Мне такое незнание развязало руки да навело на некоторые другие мысли.

Ну и раз выступать придется уже завтра, то стоит навестить местные присутственные места. Поговорить по душам с парой лиц, заинтересовавших меня в последние дни.

Однако перед отъездом в город я встретил друзей, обеспокоенно смотревших на меня. Ничего не объясняя, дал им прочитать письмо Петра.

– Так это что же, нам теперь ждать бунтовщиков под Саратовом? – спросил Кузьма, первым закончив чтение письма.

– Как видишь. Мне кажется, что подкрепления не будет, – сказал Сашка, глядя на меня.

– Я тоже так думаю, – признался я. – Слишком уж много полномочий дал мне отец, для того чтобы дождаться князя. Скорее всего, отряд Долгорукого сейчас на границе с Польшей, где сейчас неспокойно: шведы своего короля там посадили, так что оттуда удара ждать приходится чуть ли не каждый день.

– Но у нас же всего две с половиной тысячи солдат! Нас эти бунтовщики просто шапками закидают, их же почитай раз в пять больше нашего будет! – возмутился Кузьма такой несправедливостью.

«Вот тебе политика, Иван, самая что ни на есть большая политика, пускай пока еще завуалированная. М-да, не ожидал я от Петра такой подставы, отец все же! Хотя почему нет? Ведь царь всегда выжимал людей досуха, и родной сын не исключение, скорее наоборот. Чем больше доверия, тем больше обязанностей и ответственности. Что ж, я получил то, что хотел, так что нечего ныть и придется браться за дело всерьез, рассчитывая только на свои силы».

– А ты что, плохо видишь? Здесь же сказано, что его высочеству передается в подчинение половина гарнизона Воронежа, да еще и все отряды, до которых «дотянется» Алексей. Так что еще не все так плохо, а если правильно и дельно все сделать, то вообще все замечательно будет, – прервал друга Александр, задумчиво теребя себя за мочку уха.

– Вижу я замечательно, – обиделся Кузя. – Сам посуди: откуда нашему царевичу брать эти отряды, если нам к Саратову идти через леса? Только и остается надеяться на то, что к городу подойдет хоть какая-то помощь…

– Успокойтесь, друзья, нам все равно надо выступать завтра же, да и приказ есть приказ. Как говорится, приказы не обсуждаются, а исполняются. Это я так, на будущее, – прервал я спор.

– Как скажешь. Но я бы все же еще раз подумал… – начал было Сашка.

– Так, стоп! Я не говорил раньше, но скажу сейчас: никаких вбиваний клиньев между мной и отцом я не потерплю и не советую соваться в это дело, как и пробовать на меня давить, – оборвал я чересчур разошедшегося помещика. – Оставайтесь моими друзьями и соратниками, но не лезьте в эти игры, прошу вас. Мне не хочется терять вас.

Хотя Воронеж стоял буквально в двух шагах от лагеря, пробраться в город оказалось проблематично из-за сцепившихся телег с крестьянским скарбом, перегородивших проезд в ворота. Мои гвардейцы хотели уже разобраться с этой пробкой радикальным способом, попросту перерезав упряжь сцепившихся телег, но я не позволил им этого сделать. В конце концов, пройтись пешком труда не составит, а вот для этих людей такая потеря может оказаться губительной.

Проходя мимо затора, я пригляделся и увидел, что по большей части все стоящие в проходе были беженцами: грязные, уставшие, с потухшими взглядами. Бунт не прошел мимо простых людей: видно, хорошие порядки учинили булавинцы, раз простой люд с Дона побежал под царскую руку.

Не выдержав, я достал кошель и позвал Михаила:

– Капитан!

– Я, ваше высочество, – тут же отозвался он.

– Раздай эти деньги беженцам и проследи, чтобы на воротах их пропустили без волокиты, – попросил я, передавая ему тяжеленький кошель.

– Но, мой господин, я должен быть с вами…

– Хорошо, пусть этим делом займется любой из десятка, – предложил я.

– Есть, ваше высочество. Олег! – повернулся капитан к стоящему рядом гвардейцу.

– Да, господин капитан, – ответил молодой русоволосый мужчина, младший сын одного из рязанских бояр.

Взяв кошель из рук своего командира, Олег ушел. Я же продолжил свой путь, больше не обращая внимания на окружающих. Мне еще предстояло продумать разговор с парой лиц, которых я планировал привлечь на свою сторону. Быть может, они и не согласятся, но выслушать меня обязаны, ведь их почтит своим вниманием не абы кто, а наследник царя. По крайней мере, я так думаю, а там посмотрим.

Пройдя сквозь ворота с почтительно расступившимися караульными, я направился к пристани, где в переулке рядом с верфью жил Ермола. Как мне сказали, он вместе с Петром ездил в Европу в составе Великого посольства учиться корабельному ремеслу и вернулся три года назад. Но вот к корабельному делу его по возвращении так и не приставили. Уж не знаю, как и кто так решил, но вернувшийся из Голландии царский стипендиат был поставлен осмаливать днища. Знания свежеиспеченного корабела пропадали даром, как, впрочем, и он сам, традиционно топивший свое разочарование жизнью и судьбой в бражке – на что-то большее заработков Ермолы не хватало.