Двести третий день зимы - Птицева Ольга - Страница 9

Нюта расхохоталась и закрыла рот варежкой, чтобы не наглотаться снега. Она вообразила и мужика этого коматозного, и растерянную Таю, и пустые полки, на которых мужик пытался отыскать закусь и выпивку, а нашел консервированный горошек и две буханки серого хлеба.

– И чего? – выдохнула Нюта, уворачиваясь от снежного вихря, выскочившего из-за угла.

– Да ничего в итоге. Я ему сказала, что в стране с хамоном напряженка. А он помялся, взял банку куриного паштета и ушел.

– Это ему еще повезло! Сейчас паштет уже хрен отыщешь.

Тая закивала, натягивая шапку до самых глаз.

– Так я и не поняла, прикалывался он или правда не знал.

– А может, знал, но вытеснил. Ну, бывает же такая невыносимая информация, что лучше сделать вид, будто ничего не знаешь.

Тая остановилась, дернула Нюту за рукав. Та приблизилась. Даже запах чужого дыхания различила – чуть мятной пасты, чуть горькости кофе. Хотя откуда кофе? Цикорий, наверное.

– Так оно все и случилось, да? – тихо проговорила Тая. – Мы долго-долго вытесняли плохие новости, делали вид, что их нет. А потом… Сама знаешь, что потом.

Нюта не нашлась что ответить и просто кивнула. Да и что тут скажешь? Все так и было. Мы жили свои прекрасные жизни, напрягались из-за ерунды, ездили в отпуск, трахались, пили вино и читали умные книжки. А затем весна не настала. И пришлось прекратить – напрягаться, читать и трахаться. И заняться другим. Например, стоять в очереди за продуктами по дневной карточке.

– Ладно, – вздохнула Тая. – Что-то я задубела вкрай.

Нюта сразу почувствовала, что мороз давно пробрался через брюки и термоколготки, а колени окостенели и почти не сгибаются. Нужно было идти домой. Дом как раз выглянул из-за угла соседнего. Окна светились на всех этажах. А ее, Нютино, выпадало, как битый пиксель.

– Пойдем ко мне кофе пить? – спросила Тая.

Так легко и просто, будто в этом – позвать к себе незнакомку из магазина – нет ничего особенного. Случайных людей и в обычное-то время домой не звали, а уж посреди зимовья и подавно: любой может оказаться достаточно глазастым, чтобы вызнать о нарушениях устройства домохозяйства и донести куда следует.

– Я тут рядом, – не унималась Тая. – Буквально через дорогу. А кофе настоящий! Прям настоящий! Почти хамон, только кофе! – Она рассмеялась и пошла к перекрестку, утягивая за собой Нюту. – До комендантского времени полно, не дрейфь.

И Нюта сдалась. Идти за кем-то таким уверенным, чувствовать чужую руку в своей, да еще и предвкушать настоящий кофе… Чем не повод вернуться домой попозже? Уж фиалки ее точно дождутся.

Жила Тая на втором этаже. В узкой прихожей было натоптано, и под подошвами хрустело, пока они стаскивали ботинки. Тая перепрыгнула с коврика сразу на порог ванной, щелкнула выключателем и скрылась внутри. Оттуда зашумело. Нюта осталась стоять в полумраке.

– Чистые полотенца в комнате лежат, – перекрикивая шум, сообщила Тая. – Но руки можно и не вытирать, да? Или вообще не мыть. В этой холодрыге никакая зараза не прилипает.

Нюта не успела ответить. Растрепанная голова появилась в дверях.

– Ты проходи, я сейчас.

Единственная комната была крохотной и заваленной вещами. Шмотки свисали со спинки стула, лежали на подоконнике. Все – цветастые и обескураживающе легкие. Нюта не удержалась и потрогала тоненькую блузку. Та висела на плечиках, прицепленных к спинке кровати. На ощупь блузка казалась августовским вечером – когда выходишь из театра в первую прохладу и поводишь плечами, чтобы на них тут же опустился пиджак, пахнущий чужим парфюмом.

– Прости за срач. – Тая появилась в комнате и зажгла фонарики, протянутые по гардине. – Это я шкаф продала, когда все началось. Помнишь, магазины закрывались, люди мебель скупали по сумасшедшим ценам? Ну вот я и вписалась. Думала, потом все уляжется, куплю себе такой же, а на разницу в цене еще и шмотками затарюсь. Ага, как же.

– Деньги хоть успела потратить? – Сама Нюта в движухе с перепродажами не участвовала, а вот Славка успешно продал два кресла и вырученный нал перевел в валюту. У него вообще был нюх на правильное вложение средств.

– Как же! Через два дня ввели карточки. Так что я осталась без шкафа, зато с пачкой денег. Ну как денег? Бумажек, – задумалась, тряхнула головой. – Да и хрен с ними! Кофе, да?

– Кофе.

Тая принялась колдовать с кофемолкой, а Нюта придвинула стул к высокому подоконнику. Стол был завален посудой и тетрадками. Да и все остальное – кухонный уголок, кровать, два стула и шторы в фонариках – выглядело неопрятно, но уютно. Кухню хотелось разглядывать. Особенно стопку книг, придвинутую к окну. Нюта провела пальцем по корешкам. Два тома Макса Фрая – она читала его в старших классах и почти влюбилась в героя, но к финалу отпустило. Три тоненькие книжки в мягкой обложке: «Детство», «Юность», «Зависимость». Нюта улыбнулась своему отражению в окне: да, так оно и бывает – на смену юности приходит либо смерть, либо зависимость. Увесистый том Донны Тартт, пара графических романов о Ленинграде и коммунальных квартирах, учебник по креативному письму.

Пока Нюта разглядывала корешки, из кухонного уголка потянуло кофейным духом. Настоящим. Не спитым жмыхом, не растворимой кислятиной. Пахло молотым кофе. Нюта с трудом оторвалась от книг и обернулась на запах. Тая варила кофе в джезве с длинной ручкой и казалась предельно сосредоточенной на процессе. Широкий ворот свитера обнажал ее левое плечо. Все – в мелких веснушках. Нюта поджала пальцы – по ногам от щиколоток вверх побежали мурашки – и вернулась к книгам. С книгами безопаснее.

А потом она увидела ее. Белая обложка с выпуклым цветочным орнаментом. И если присмотреться, можно различить, что это не просто какие-то цветочки – нет, это пазушные цветки с пятью зелеными чашелистиками и яркими лепестками. И короной внутри двойного околоцветника, конечно. Один раз увидишь и запомнишь. Любимый цветок европейских оранжерей. Пассифлора. А если по-простому, то страстоцвет.

– Самая странная книжка на свете, – сказала Тая, усаживаясь рядом.

Две тоненькие кофейные чашки она донесла, не расплескав ни капли. Нюта наклонилась над своей, вдохнула поглубже. От крепкого кофейного запаха чуть закружилась голова. И заурчало в животе – то ли от предвкушения, то ли от голода.

– У меня есть галеты из сухпайка, – услышала ее страдания Тая. – А больше ничего толкового нет, карточку обновят послезавтра только.

Разнорабочим ограничивали доступ к продовольственной корзине, но раз в месяц выдавали армейские наборы из старых запасов. Тая заглянула под стул, сняла крышку с плетеной коробки и достала оттуда упаковку бледных галет.

– Они безвкусные, но с кофе ничего, сойдет.

Тонкое пресное печенье крошилось во рту, а таять не желало, терлось о язык, пока Нюта не проглотила его волевым усилием. Глотнула еще кофе. Рот наполнился благословенной горечью. От нее сердце начало биться быстрее. И даже видеть Нюта будто бы стала четче. Она потянулась к книжке и положила перед собой.

– И откуда у тебя такая, а? – Осторожно провела пальцем по лепесткам на обложке. – Я за ней бегала, когда все началось. Хотела купить, спрятать. Но куда там! Даже у букинистов не нашла.

– Вот уж точно, дается тому, кому и не надо, – улыбнулась Тая, засовывая в рот две галеты сразу. – Я эту стопку забрала на книжном развале, когда обмен еще свободный был. Парниша прямо на снег вывалил, а я пожалела – промокли бы. Я ему пачку сигарет, а он мне книжки. Короче, опять прогадала.

Нюта ее почти не слушала. Она листала белые мелованные страницы, жадно вчитывалась в названия глав: «Лесной апостол», «Кулич и роза», «Чахлый кактус», «Теплицы среди леса»… Трогала строгие линии иллюстраций – пальмы в горшках, тигровые лианы, нарциссы и сценки из райского сада. Радионов умер бы от восторга, окажись у него этот сборник, где тексты о домашнем садоводстве переплетались с антологией поэзии начала двадцатого века. Да и у Нюты покалывало в груди от восторга. Или это от наспех проглоченного кофе?