Двести третий день зимы - Птицева Ольга - Страница 1

Ольга Птицева

Двести третий день зимы

© Ольга Птицева, 2024

© Оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2024

1

Снег сыпал мелко и вразнобой. То под острым углом к земле, то вовсе параллельно ей, будто в воздухе была еще одна плоскость, по которой тот скользил в сторону от окна. Нюта смотрела через стекло. Снаружи висели серые сумерки – стылые и тягучие. Бесконечные серые сумерки. Ничего, кроме серых сумерек. Зато в комнате под абажуром горел торшер, Нюта зажигала его, когда возвращалась домой. Он не разгонял полумрак, но создавал посреди него островок теплого света. Достаточно, чтобы чуть расслабились плечи.

Нужно было вернуться на кухню, бросить на сковородку кусок масла, а сверху – вчерашнюю гречку, слипшийся комок отваренной крупы с прожилками куриного мяса, дождаться, пока прогреется, и нормально поесть. Но Нюта продолжала смотреть на снег, и внутри у нее разливалось что-то жгучее – то ли изжога от дневной сухомятки, то ли пустая злость.

– Нюточка, такой снежок славный выпал, – говорила мама, пока Нюта шла домой по заваленному тротуару. – Ты видела, какой снежок? Передавали, что обязательно выпадет, и выпал! Не обманули!

Нюта прижимала телефон плечом, так как руки слишком быстро коченели во влажном холоде. Не мороз, а не пойми что.

– Выпал, да, – только и смогла она ответить, а дальше уже молчала и слушала о хлебе, который в магазин опять привезли сыроватым, но ничего, его подсушить слегка – и нормальный будет, хороший хлеб, можно есть. Такой хлеб, рыхлый, со скользким мякишем, быстро покрывался плесенью. В желудок он падал тяжелым комком и лежал там, никак не перевариваясь, сколько ни ворочайся без сна.

– Мам, так обещали же нормальный хлеб привезти. Меньше, но нормальный!

Ноги вязли в снежной каше, Нюта с трудом через нее пробиралась. Мама квохтала в телефоне, мол, обычно им все привозят, просто сейчас обстоятельства, сама понимаешь, но если надо немножко потерпеть, они потерпят, не страшно, и не такое терпели, а тут осталось-то, Нюточка, осталось совсем чуть-чуть, вон какой снежок выпал.

Снежок падал восьмые сутки – отупляющей, бесконечной манкой сыпался из низких туч. И в крепкий мороз, и в сопливые минус два. Это раньше холодные дни были яркими и бесснежными, а теперь снежный покров восстанавливался вне зависимости от циферок после минуса. Лучше бы правда падала манка. Нюта попыталась вспомнить, когда в последний раз ела манную кашу. Перед внутренним взором возникла детсадовская столовая с длинными рядами в холодном зале. Строй одинаковых тарелок, а в них – белая жижа с масляной лужицей. Возможно, это было не настоящее воспоминание. Коллективная память формировалась исподволь, так сразу и не разберешь, что происходило на самом деле, а что просто нужно помнить, потому что у всех так было.

– А еще дядя Володя приходил. Вчера. Я забыла тебе сказать.

Нога увязла еще глубже, холодное посыпалось в ботинок. Нюта остановилась. Перехватила телефон рукой.

– Зачем приходил? – спросила она, заранее зная ответ.

Мама что-то залепетала, но Нюта не стала ее жалеть. Повторила с нажимом:

– Зачем приходил?

– Ну зачем, Нюточка? Ну? Сама понимаешь… Рассказать приходил.

– Что рассказать, мам?

Это было жестоко. Требовать от мамы сказать словами через рот, зачем дядя Володя пришел к ней вчера вечером. Описать, как он сел в коридоре на обувницу, сложил большие ладони на коленях, откашлялся и просипел прокуренным голосом: «Забрали Димасика нашего, повезли уже, небось. Как теперь узнать, добрался, нет?»

– И заплакал, Нюточка, – зашептала мама, а Нюте показалось, что та стоит рядом и горячо дышит ей в ухо. – А я, дура, даже чаю не предложила. Как-то стушевалась, понимаешь? Он еще посидел и ушел. Надо к нему сходить, наверное. Как думаешь?

Нюта никак не думала. Она вспоминала, как смешно топорщились волосы на макушке у Димасика, и как он усмирял их мокрой ладонью, и как от него пахло мятными конфетами, и как он умел скручивать язык в трубочку, а Нюта смущалась от этого, сама не понимая почему. И как потом, классе в девятом кажется, этот язык оказался у нее во рту, пока руки Димасика гладили ее по спине и плечам, и она не знала, что делать с этим его горячим языком, и укусила легонько, а Димасик отскочил, откинул волосы и рассмеялся. И снова начал ее целовать. Сколько они не виделись? Лет пять, наверное. И не увидятся теперь.

– Мам, я пришла, надо ключи в сумке найти, – соврала Нюта, до дома было еще два квартала через снег и серость. – А ты хлеб сырой не ешь. Слышишь меня?

– Да куда ж я его? – возмутилась мама. – Выкидывать, что ли? Пока наши там голодают, я тут хлеб выбрасывать буду? Так?

Заводилась мама с пол-оборота, только повод дай. Ноги окончательно промокли. Нюта выдохнула через зубы и ответила спокойным голосом:

– Сухари насуши. И пойди к дяде Володе чай пить.

Мама тут же успокоилась. На том и порешили, распрощались и одновременно нажали на отбой. Нюта вырвала ногу из снежной ловушки, огляделась по сторонам – никого. И перескочила с заметенного тротуара на расчищенный асфальт. Натянула шапку пониже, спрятала лицо в воротник куртки. Авось успеет проскочить так, чтобы ни одна камера не распознала.

Дома было тихо, только лампочка потрескивала под абажуром. Не часто, но тревожно. Если перегорит, то вот такую же, с теплым уютным светом, уже не получится купить. Когда они начали пропадать из магазинов, Нюта схватила восемь штук, сколько поместилось в руках. Потом она себя, конечно, ругала. Могла бы взять тележку и наполнить ее до краев теплыми лампочками. Не додумалась. А Славик и над восьмью штуками хохотал, мол, кто-то гречку хватает, пармезан тертый, а эта дурацкими лампочками затарилась.

Гречку можно было не хватать, она-то никуда не делась. От пармезана Нюта быстро отвыкла. Сначала перешла на простой твердый сыр, затем в магазинах закончился и он, остался лишь мерзкий колбасный, копченым духом которого пропитывался весь дом, стоило принести кусочек. Так что сыр Нюта исключила. И ничего, не страдала особо. Нормальных макарон, чтобы посыпать сыром, давно уже не было. И черного сладкого кофе, чтобы пить с кусочком сыра вприкуску, тоже.

Нюта оттолкнулась от подоконника, хлопнула по бумажному боку абажура, лампочка мигнула и перестала трещать. Тянуть за ниточку от исчезнувшего к исчезнувшему – опасно. Сама не заметишь, как окажешься лежащей на полу, с прижатыми к груди коленями, чтобы не рыдалось в полную силу. Не из-за кофе с сыром, конечно. Слишком уж плотно связывалось друг с другом большое и малое. Вот уже и Славик вспомнился. Нюта растерла лицо ладонями так, чтобы щеки стали горячими, а в носу засвербило. Соберись, давай. И поужинай, наконец. Свет на кухне вспыхнул ледяным. Не хотелось расходовать теплые лампочки на помещение, в котором особенно и делать нечего. Да и привлекать лишнее внимание тоже не стоило. Окна спальни выходили во двор, а кухонные смотрели прямо на дорогу, за которой помигивал белой вывеской дежурный пункт. Теплый свет в окнах, правда, пока не запрещен, это тебе не плакат «СНЕГУ НЕТ», вывешенный с балкона. Но мало ли, вдруг какой ретивый холодовик заинтересуется, отчего в наших снежных краях светится желтым чье-то окошко. Зачем давать лишний повод этому задумчивому взгляду задерживаться на тебе?

– Сиди тихо, очень тебя прошу, – говорил ей Славик, пакуя вещи в самый крохотный рюкзак из всех, которые нашлись в туристическом магазине. – Просто сиди тихо. Твоя задача – дождаться, пока мы тебя вытащим. Понимаешь? Не привлекай внимание. Не отсвечивай. И лампочку эту выверни, господи боже мой.

Он всегда начинал причитать, когда волновался. Нет бы матерился, как социально одобряемый представитель поколения, или заикался, как статский советник Фандорин. А он включал набожную старушку. Где только нахватался?