Искупление (СИ) - Мягчило Лизавета - Страница 9

Окидывая ненавидящим взглядом поле, кажущееся бескрайним, он снова обреченно застонал. Пальцы, сжимающие серп, ныли. От долгой беспрерывной работы затекали запястья, а он успел сжать лишь узкую полоску у кромки пролеска. Внутренний голос едко заметил, что Елизаров был прав — стоило начинать жатву в ширину, а не длину, тогда он периодически смог бы возвращаться к прохладе деревьев. Сейчас Бестужев дойдет эту полосу и отправится в самое пекло, поделом идиоту.

— А ты сексуально выглядишь, Саня, будь я девчонкой, я бы трусы выкручивал. — Устроившийся в тени берез Слава беззлобно хохотнул, отрывая взгляд от очередной потрепанной книги.

Елизаров прекратил наказывать его молчанием пару дней назад. Их сблизил общий враг, заставляя забыть об обидах. Невесть отчего, но шишимора взъелась именно на Славика. Ночами кропотливо мазала трехдневную щетину парня сосновой смолой, гадила в резиновые шлепки и грызла колеса коляски. Глядя на её труды, парень неизменно выдавал такую брань, что Саше становилось неловко. Существо это не расстраивало, и оно продолжало пакостить, прилагая тройные усилия. Беляс ничем помочь не мог, амулеты всегда делала его жена. А ведьмы в Козьих кочах не было. Подкуп шишимору не брал, к уговорам она была равнодушна, угрозы скорее раззадоривали нечисть, чем огорчали.

— Сплю и вижу, как кто-то выкручивает своё нижнее белье. Сгоняй лучше к Софье, возьми точильный камень. Этим невозможно работать… — Взгляд Саши осуждающе опустился на серп, края инструмента тронула ржавчина, притупило время. Ещё у избы старухи Елизаров посоветовал подточить «допотопное оружие», но бабка отмахнулась, убеждая их, что он острее острого.

Давно пора было свыкнуться с тем, что слова пожилой женщины зачастую расходились с истиной, но ругаться или осуждать было уже поздно. Ржавый серп и шанс на правду — все что у них сейчас было.

С самодовольной рожей, на которой крупными буквами читалось: «Я же говорил», Слава потянулся к пыльному походному рюкзаку, вытягивая наждак. Должно быть, нашел в сараях Весняны, когда отъезжал за своими книгами, чтобы скрасить скуку. Во второй руке у парня поблескивала темным боком бутылка теплого кваса.

— Давай, я заточу, а ты передохни. Блестишь, как стриптизер в масле, не хватает блесток…

— Прекрасная метафора, благодарю. — Подав другу серп рукоятью вперед, Саша со стоном распластался на земле рядом, прижимая к напряженному животу бутылку, которую кинул в его сторону Елизаров. Несколько жадных глотков сделали этот день лучше, липкие капли кваса потекли по подбородку, оставили влажные дорожки на груди. После работы придется вымыться в любом случае.

Почти две недели. Две недели прожиты в этом проклятом месте в пустую — Слава матерился на живучую шишимору и пытался выдавить из деревенских хоть слово. Бестужев бродил по окрестностям, пытался найти проклятых ящериц — прислужниц малахитницы, а ночами шел к лесу, срывал глотку в надсадных криках, умолял показаться Катю. Смоль не отвечала. А до горы идти было слишком далеко, они почти решились на это, начали рассуждать, как проще передвигаться Елизарову. Они почти собрали рюкзаки, когда на пороге, шаркая не поднимающимися от старости ногами, появилась Софья.

Время старуху не тронуло — на восьмом десятке она так же бодро справлялась с хозяйством, делала свечи на продажу и мастерски делегировала непосильную для себя работу молодежи за засолки и терпко пахнущую медовуху. В руках у неё была мутная трехлитровая банка, не сложно было понять, что она пришла не просто так.

— Уезжаете, соколики? То-то оно и верно, тут ничего полезного не сыщете. А я вот, гостинец вам принесла, поможете бедной старой женщине напоследок?

Громко хлопнула открывающаяся крышка и по избе разнесся сладкий медовый запах, заставляющий Славика вдохновленно присвистнуть, разворачивая коляску к столу.

— Мы ж только за, бабуленька, только мы не уезжаем, а дальше ваши прекрасные края исследуем. В чем хочешь поможем, только не за медовуху, — алчный блеск во взгляде Елизарова заставил женщину протяжно выдохнуть, закатывая единственный видящий глаз к потолку. — Ты нам про малахитницу расскажи, со вкусом, как когда-то Смоль про Полоза. Глядишь, это ты как счастливая лапка срабатываешь, ко мне чудесная женщина сама притянется, не нужно будет ноги в поисках сбивать.

— Дык нет у тебя ног-то. — Не скрывая свою досаду, Софья с громким стуком поставила бутылку на стол и пошаркала к дверям. — К моей избе идите, серп выдам и работу покажу, справитесь — скажу, что надобно.

— Так просто? — Подъезжая к столу, Елизаров потянулся за банкой, колыхая золотистую жидкость, прицениваясь.

— Твоё счастье, Вячеслав, что Градимир спину надорвал. Баламошка[1], вместе с Венцеславой через широкий ручей решил перескочить. Богатырь… И сам искупался, и девушку чуть не притопил. А кроме него поди найди дурака, серпом без устали седмицу махать.

— Так вы решили, что мы дураки? — Углы губ Бестужева приподнялись в вежливой кривоватой улыбке.

Оборачиваясь на пороге, пожилая женщина бесхитростно кивнула:

— Пшеница саму себя не пожнет, зимнего голода я боюсь сильнее, чем осуждения деревенских. Не в том я уже возрасте, чтоб чужое счастье выше своего ставить. Откладывай, откладывай, собой жертвуя, не заметишь, как последние дни пролетят. А они и спасибо не скажут, будто так надобно было.

Едва пригрело солнце, прогоняя ночную прохладу, он взял в руки серп. Сжиная сноп за снопом, продвигаясь размеренно, быстро. Через час солнце напекло макушку, через два — он снял майку. Сейчас взгляд на широкое поле, с мерно покачивающимися на легком ветерке колосьями, вызывал дурноту.

Пшеница шелестела, кололась жесткими остистыми колосками, в порывах ветра щекотала обнаженные ребра и спину. Он пытался убедить себя, что это новый опыт, это даже интересно. Но внутренний голос мрачно фыркал, кутался в кокон из раздражения и бурлящей злости. В задницу такой опыт, без него жилось гораздо приятнее.

Бросив последний сожалеющий взгляд на ветви деревьев, раскинувших кроны над их головами, Саша поднялся на локтях, сбросил с плеча нахально бродящую по загорелой коже божью коровку.

— Сколько осталось до полудня? Полуденница в их мифологии выглядит непривлекательно, не хочу от неё удирать.

— Ничего себе, привереда, она же почти голая тут бродить будет — грубо хохотнув, Елизаров потянулся к мелкому карману портфеля, в который Бестужев сунул часы перед работой. Послышался звук резко открывающейся молнии, и заглядывая внутрь, Слава удовлетворенно хмыкнул. — Хорошо идешь, такой кусок за четыре часа. Ещё час до полудня, чуть меньше. Давай пошевеливайся, хотя бы пол поля осиль, старая карга ничего не расскажет, пока ты всё не сделаешь.

Поднимаясь, Саша с сожалением отряхнулся, подхватил серп, разминая плечевые мышцы широкими движениями рук.

— Её Градимир за неделю с полем не справлялся, ты слишком сильно в меня веришь. Собери пока снопы в суслон[2], намного быстрее закончим.

— Заставляет инвалида работать… — Тяжко вздохнув, Елизаров взялся за колеса и поехал к началу поля, откуда ровными рядами начиналась аккуратная дорожка сжатых снопов. — Ни сострадания, ни совести.

— Не гневи богов, Елизаров, они в Козьих кочах очень отзывчивые. Я помню, как ты свалил на пол Лазаревского, когда он назвал тебя инвалидом. И набил до сливового цвета морду. Ты определяйся, немощный ты, или дееспособный.

Скосив взгляд на уезжающего парня, Саша увидел гордо оттопыренный средний палец на вскинутой вверх руке. Набравшая скорость коляска замедляла свой ход, но колеса по инерции ещё крутились, заставляя Славу подпрыгивать на ухабах. Беззлобно рассмеявшись, он вышел обратно в поле.

Захватить пучок, провести плавным движением вдоль плотных стеблей, наклониться, сложить. Работа несложная, но до чего занудная и длительная. Обнаженную спину начало пощипывать, сгибаясь, он чувствовал неуютное натяжение, будто позвонки вот-вот пробьют кожу.

То, что мир неуловимо изменился, Бестужев понял интуитивно. Перестал лениво посвистывать на ветке березы привыкший к их присутствию рябчик, исчез легкий, едва ощутимый ветерок. А внутри зашевелился скользкий узел напряжения, разбухающий до размеров животного ужаса. Разгибаясь, Саша вскинул голову, чтобы попятиться, удобнее перехватывая в руке серп. Его крик отдался болью в ободранной глотке: