Искупление (СИ) - Мягчило Лизавета - Страница 38

Захрипел, сделал четвертый шаг, зло сморгнул подступающие слезы. Он её не потеряет, не сможет.

— Забери меня, не её. — В голосе ни капли сомнения, надтреснутый и выцветший, он мог принадлежать глубоко уставшему старику, никак не храбрящемуся самоуверенному Славику. — Если ты хочешь кого-то наказать, то наказывай меня. Я сделаю что угодно, умоляю, отпусти Агидель.

Он уже проиграл. Он мертв. Если мир не услышит больше звонкого смеха рыжеволосой красавицы, если солнце больше не поцелует россыпь ярких веснушек на щеках, то зачем ему жить? Если не станет Агидель, его больше не будет. Потому что это так глубоко, навыворот, цепляя крюком и вытягивая изнутри всё хорошее, на что он способен. Она сделала его живым. Заставила забыть о собственной немощности, напомнила, что может быть тепло и уютно одним своим существованием. Она стала его домом.

Насмешливо цокнула языком по зубам ведьма, тряхнула начавшую вырываться и причитать девушку. Глупая. Агидель ругала и кляла его такими матами, что будь Елизаров в другом месте и не в такой поганой ситуации — громко хохотал и поспешно записывал. Славик сделал пятый шаг. Умоляюще сложил вместе руки, глядя на мертвую женщину. Опустить глаза на Агидель ему просто не хватило храбрости.

Господи, пожалуйста, пусть она живет.

— Не пойдет. — Женщина разрушила весь его мир одной фразой, это было сильнее удара в солнечное сплетение. — Прости Вячеслав, мне вернуть свою силу нужно, а в тебе отродясь ничего ведьмовского не бывало. Порадуйся, тебя жизнь от ведьминой любви уберегла. Она у нас ох какая ядовитая и тяжелая.

Завыл надрывно Василько, в беспокойстве заметался по краю поляны.

— Давай же, трус, она ведь твоя сестра! — Бестужев захрипел, слова выдрались из глотки вместе с новой порцией крови. Будто в гортани стеклянное крошево — ни проглотить, ни сплюнуть. И в этот момент волк ринулся к ведьме.

Чернава играючи швырнула Агидель в разверзнутую могилу небрежным движением. С хрустом вернулась на положенное место голова, ведьма хищно осклабилась, нетерпеливо перебирали воздух скрюченные пальцы. И тут, не добегая до неё метра, Василько резко вжался в землю брюхом и затормозил, сохраняя дистанцию.

Её издевательски громкий победный хохот пронесся над поляной. И запнулся. Чернава пошатнулась, закашлялась черной кровью, медленно опустила взгляд на собственную грудь. Скрюченные пальцы царапнули широкую ветвь рябины, выглядывающую зазубринами через переломанные развороченные ребра. Губы ведьмы тронула улыбка, перед тем как завалиться на бок, она прикрыла пустые глаза.

Сумевший приподняться на вытянутые руки, Саша сплюнул комок крови. Мертва, теперь она мертва по-настоящему. Боль тут же разжала свои тиски. Прояснившийся взгляд зацепился за стоящего в вырытой яме Щека, полоз равнодушно вытирал перепачканные ведьминой кровью пальцы. Из-за тонкой рябины, растущей на противоположном краю поляны, вышла Катя.

Глава 13

Катя… Его Катя. Господи, какая же она красивая, как распирает грудину от этой давящей, безграничной радости. Боль забылась, на её место скользнуло нечто теплое, мягкое. Бестужев поднимается на ноги, шатаясь и спотыкаясь на ровном месте, рвется вперед. Мимо обнимающей Елизарова Агидель, мимо недовольно жмущего в суровую линию губы Щека. Сердце заходится в диком темпе, крутит внутренности, дрожат пальцы. И теперь Саше не хватает воздуха не из-за жары или страха, он захлебывается, задыхается этой любовью. Рядом. Катя просто рядом.

Бестужев почти сносит её, едва не опрокидывает в истекающие ядовитым соком ягоды. Сжимает пальцы на тонких лопатках так сильно, что им вот-вот полагается треснуть. Катя пошатывается, стараясь сохранить равновесие обвивает руками широкие плечи. Его трясет, вот-вот захлебнется счастьем, из груди вырвутся беззвучные, недостойно жалкие рыдания. Хрипит ей в макушку, жадно давится её запахом, гладит то спину, то спутанные, отросшие ниже талии волосы, большими пальцами оглаживает острый разворот ключиц. И шепчет, шепчет извинения, её имя без остановки. Пытаясь напиться, насытиться моментом. Как же дико её не хватало. Теперь он не был одинок, он был полон. Хоть на миг. Хоть на короткую секунду, пока твердая рука Щека не оторвет его от чужой жены. А Царь и не одергивал.

Молча скользнул по Бестужеву напряженным взглядом, похлопал по холке ластящегося к руке волка и выскочил из могилы. В глазах — раздражение, смешанное с жалостью. Полоз заставил себя замереть в отдалении от Смоль, прислоняясь спиной к изувеченной, понурившей ветви осине. Бестужев не увидел, как Катя бросила на мужа извиняющийся взгляд перед тем, как скользнуть пальцами в его спутанные волосы, пытаясь успокоить, утешить.

Пусть все исчезнут, пусть весь мир катится в преисподнюю, пусть после смерти его душу жарят в котле со смолой, но, Господи, пусть сейчас она останется рядом. Пусть он сможет чувствовать её пальцы, как и раньше, в давно забытом прошлом скользящие по затылку, перебирающие пряди. Бестужев хотел бы украсть её, забрать с собой, пустить глубоко под кожу.

Смоль неуловимо изменилась: стали более плавными и нежными острые резкие черты, легкими волнами струились по плечам черные волосы. Не запуганная девчонка, задавленная колкими репликами одногруппников — статная царица. Виридоновое платье мягким шелком скользило к босым ступням, блестело тонкой золотой вышивкой на рукавах. Уверенно расправленные плечи, сияющий мягкий взгляд. Не будь на Бестужеве приворота, она бы снова его пленила.

— Всё будет хорошо, тише, Саша, тише. — Она пытается высвободиться и пальцы Бестужева напрягаются, цепляются за тонкие кисти, не позволяют отстранить. — Я не исчезну, правда. Тебе стоило рассказать о проклятии Чернавы, тогда все решилось бы быстрее.

— Прости, я так виноват. — В осипшем голосе чистое раскаяние, сколько раз он признавал свою неправоту? Сколько раз клял себя за каждый шаг, ведущий его к этому дню? — Тогда я думал, что это оттолкнет тебя, что заденет и я тебя потеряю.

Не было сил юлить или искать оправдания своим давешним поступкам. Он хотел быть честным. Да, каждая мысль в тот злополучный миг сочилась эгоистичным самолюбованием, да, он хотел удержать её любой ценой. Ничто его не оправдает. Правда сурова, она рахитично искалеченная и выгнутая, неприглядная. Но Катя достойна её знать.

И Смоль не злится. Слушает, по-птичьи склонив голову на бок, сочувствующе гладит его по предплечьям, поднимается жаркими узкими ладошками к понуро опущенной голове, заставляет заглянуть в глаза.

— Любую беду проще победить, если работать сообща. Людям даны языки, чтобы всё обговаривать, ложь лишь путает, даже если она во благо. Если бы ты сказал обо всём сразу, может Щек сумел бы убедить Чернаву и не было этих лет мучений, понимаешь?

Скосив глаза, Саша зацепился периферией взгляда за потрепанную осину. Неподвижный полоз продолжал сливаться с листвой её зелени, тонул в сгущающихся сумерках, превращаясь в неуловимую тень. Только глаза, горящие золотом, приметили его внимание и насмешливо прищурились.

Помог бы. После всего, что позволил себе Бестужев, царь змей вероятнее всего поддержал бы решение суровой ведьмы. Словно читая его мысли, Щек неторопливо моргнул, золотые радужки скользнули в другую сторону, вернулись к скрюченному на земле неподвижному телу Чернавы.

— Полно разговаривать о том, что было бы и как оно могло. Идем, мальчик Саша, я покажу тебе дорогу к болотам.

Ему не нужно было объяснять для чего, Бестужев сам понимал, что так будет правильно. Сдержанно кивнул, с трудом разжал подрагивающие на Катиных лопатках пальцы, мазнул губами по черной макушке и отстранился. Желтые глаза угрожающе сощурились, Полоз промолчал.

Чернава была легкой, почти невесомой. Поднимая её на руки, Саша прижал ледяное тело к груди, переступил с ноги на ногу, удобнее распределяя вес.

Сколько бы ведьма ни сделала — дурного или хорошего, не им быть судьями, не проходили они её путь, не делали выборов. Как знать, стал бы он хорошим, обретая такую дикую силу? Она достаточно страдала и имеет право на достойное упокоение, как у всех пришедших до неё и у всех, кто будет с колдовской силой в крови после.