Змеиные боги (СИ) - Мягчило Лизавета - Страница 31

– Дак кто ж вас, голубчиков, к старым моровым избам поведет? Грешно покой почивших нарушать, нечего туда нос совать. Избушку посмотрели? На фотографиях страшно? И ладно с вас. Тем паче ваша красавица мне лишь одну полную корзину принесла. Не моя доброта – искали бы домик сами, куковали.

Катя бросила испепеляющий взгляд на Бестужева. Тот загораться не пожелал, встретил её прямым и невозмутимым.

Вечером после их стычки со Щеком он собрал тонкий матрас и одеяло с лавки, на которую тут же переметнулся Елизаров. Акция короткая, на одну ночь – Саша лег под дверью. Обошел всю избу, задвигая на засовы ставни, проверяя их предательски громкий скрип. Закрыл и дверь. Катя чувствовала его взгляд на своей спине, когда она молча забиралась на печь. Героически сжимала зубы и жмурила глаза, вслушиваясь в мерзкий шепот Бестужева – тот рассказывал Елизарову, что она совершенно сошла сума и бродит по округе с подозрительным мужчиной.

В конце не сдержалась, бросила едкую фразу за спину: «Ты его называешь уродом, потому что он от удара увернулся? Как ты бы его назвал, если бы он ударил в ответ. И в отличии от тебя Щек мог не промахнуться.»

Елизаров бесстыже захохотал, принялся подначивать друга. А тот промолчал, только тяжелый взгляд прожигал её спину настойчивее, дольше.

К полуночи всё в доме стихло, и она соскользнула с печи. Негромко босыми ногами прокралась к оконной створке, прихватила дрожащими пальцами с собой бутылку масла. Золотые капли сноровисто заскользили по петлям, по туго идущему засову. И избушка стала её молчаливой соучастницей, бесшумно выпустившей на волю.

Щек ждал у сарая, небрежно прислоняясь к поросшей мхом стене плечом. Его расслабленный образ почти размыли тени, но глаза… Казалось, они горели жидким золотом в лунном свете. Ладони вспотели, а щеки залил румянец. Кровь ударила в голову. Слишком яркие были воспоминания об их встрече на поляне, на одежде до сих пор был его запах. Он нахально улыбнулся, отталкиваясь от стены, и переплел их пальцы, молча уводя её в тени. За дом.

Ночной лес не спал, нет, он был жив. Но жизнь эта была другая, недоступная человеческому взгляду. Страшная. Смоль спохватилась, что вышла босиком и в пижаме лишь тогда, когда крапива обожгла босые ноги, а под пятку больно юркнула острая маленькая шишка. Глаза привыкали к темноте.

Под ногами не было тропы, но мужчина шагал уверенно. Останавливался на пару секунд, вскидывал свои желтые глаза к лунному небу и что-то во взгляде вспыхивало. Он продолжал путь.

«Не волнуйся, днем дорога дастся так же легко, лес поможет»

Босые ступни прижимали ласковую траву к земле, ломались ещё не окрепшие по весне мягкие стебли мятлика, хрустели мелкие ветки. Каждый шаг оставлял за собою след. Захочет ли его стереть к утру природа?

И сейчас, когда спина старухи скрылась за широкими стволами деревьев, она задумчиво закусила губу, поглядывая на компанию. Стоит ли оно того? Следы, оставленные в ту ночь их ногами, давно заросли, спрятались в выровнявшейся траве и хитрых вьюнках. Нужно ли им это?

Внутри что-то так яро вопило, протестовало.

Ты не такая, Смоль, тебе не нужно тревожить мертвых, которых ты так боишься.

Но крики подсознания стираются широкой улыбкой Щека, указывающего на огромную мрачную избу. В них она видела молчаливый восторг и жажду победы. Будто то, что ждет их внутри – невероятное, оставляющее след в памяти навечно.

И это будоражило. Сердце ускоряло свой бег и глушило шумом крови в ушах, в щемящем кульбите замирали внутренности. Опьяняющее чувство, притягивающее. Немое обещание в глуши леса – открой избу и паззл сложится, ты найдешь всему объяснение.

Слова легли на язык легко и беззаботно. И эти самые слова перевели их через незримую черту.

– Я знаю где есть другая.

[1] Старорусское обзывательство – противный человек

Глава 10

Смоль малодушно надеялась, что он промолчит, оставит без внимания тот факт, что знания эти дать ей мог лишь один, ненавистный для него человек. Ей хотелось, чтобы Саша и дальше шел спокойным размеренным шагом у неё за спиной – к злому темному взгляду она уже привыкла. Бестужев нагнал её в несколько широких шагов, поравнялся. Пошел по зарослям крапивы, словно по шелковой траве – не дрогнул ни один мускул. Только глаза – потемневшие, колючие, злые. Не видела в них Смоль задора и поразительной глубины, в которой готова была топиться, забываться. Что переменилось? Что изуродовало его, а её что оттолкнуло?

Он так и не извинился за тот горько-сладкий поцелуй на поляне, за злые слова, что хлестали её разум тяжелыми пощечинами. Он молчал, но теперь она всегда чувствовала его взгляд на себе и это не будоражило. Сколько она мечтала, чтобы он смотрел лишь на неё, чтобы смотрел так пристально и жадно? И что теперь она чувствует? Все эмоции обернуты толстым слоем грязно-бурой ваты.

Будто каждого из них переиначили, вывернули. Вкрадчивый низкий голос пустил по рукам крупные мурашки, почти физически лизнул загривок:

– Ты выбралась, верно? В ту ночь, когда этот пообещал тебя вывести к моровой избе. Ты настолько ему доверяешь?

Плечи невыразительно дернулись, Смоль ускорила шаг. Ноги сами вынесли к дому, а затем за сарай, на притоптанную траву около старых слив, мимо ломаных сучьев давно позабытых вишневых деревьев. В низину.

Щеку? Доверяет?

Доверяет? Как объяснить это обволакивающее и опьяняющее чувство? Её будто тянет на привязи – начни упираться и пятками вспашешь землю. Сопротивляться-то и не хочется. Но скажи что-то подобное Бестужеву, и он не просто высмеет – порежет острыми словами на кровавые лоскуты. Такое внутри себя баюкают – взращивают и относятся с трепетом. Желание защитить неожиданно сокровенное вбивает в её слова равнодушный холод:

– Сколько ты стоял на той поляне?

– Ты несправедлива ко мне, Смоль. – Уголок его губы кривится в косой усмешке, Бестужев разочарованно покачивает головой, переводя взгляд на небо. – Я всего лишь хотел убедиться, что он безопасен. Не забывай, где мы. Мы здесь чужие. Я разговаривал с Белясом, знаешь, сколько пропадает здесь таких, как ты?

– И это делает любого убийцей?

– Это делает любого незнакомого опасным. Кто он? Где его дом? Расскажи мне хоть что-то, каплю информации, Смоль. Что заставляет тебя затыкать уши и чесать напролом по минному полю.

Его голос становится громче, набирает силу, а каждое слово – мелким камешком по лицу, вызывает горькую досаду. На Бестужева, у которого подрагивает верхняя губа и в оскале показываются зубы каждый раз, когда кто-то говорит о Щеке. И на себя. Потому что его слова имеют смысл, но тревога не пробивается через окутывающий сознание запах осенней листвы.

Она сердито фыркает и снова дергает костлявым плечом. Ещё немного и она не сможет говорить – дыхание собьется, Смоль почти перешла на бег. Поразительно, вспомнился каждый куст, отливающий серебряными листьями в свете луны. Та ночь оживала, вела за собой, но теперь рядом был не Щек, а группа. Хохочущая, рассуждающая о бытии пьяными голосами в паре шагов позади. Один Елизаров заметил намечающуюся стычку и, тактично промолчав, увеличил расстояние между ними, растянул разговор с ребятами и замедлил шаг.

На предплечье ложатся твердые пальцы, сжимают руку, вынуждая её повернуть голову. Окунуться в холод голубых глаз, в возмущение и брезгливость, которую Бестужев источал. Она не сдержалась, отшатнулась, выворачиваясь из хватки. У Смоль нет ни единого ответа на его вопросы, но это ничего не меняет.

– А тебе ли не все равно?

Он изумленно моргает, сжимает пальцы опустевшей руки в кулак.

– Никогда не было. Я думал, что ты это знаешь.

И слова, что должны заставить трепетать сердце от волнения, неожиданно бьют по груди невидимым хлыстом. Обидно, тошно. Смоль протестующе трясет головой и срывается с места. От Бестужева не убежать, но от разговора она попробует:

– Тогда твоя забота всегда выражалась крайне неправильно.