Змеиные боги (СИ) - Мягчило Лизавета - Страница 10

Смоль трусливо осталась на сундуке – вернуться обратно на лавку, где бок о бок с ней сидела пышущая силой и уверенностью женщина, не хватало смелости. Вдруг ведьмы существуют? Вдруг Чернава не сошла сума от скуки, не разыгрывает наивных городских ребят? Да, в колдовство Катя не верила. Почти. Призраки прошлого сбивали её с толка.

Да, бабушка у неё была городская, не верующая ни в магию, ни в нечисть. Но вот пробабка всю жизнь свою прожила в деревне, она то и вспыхивала яркими образами под полуприкрытыми веками. Смоль было восемь, когда она ушла из жизни. Сухопарая, мелкая и сморщенная, стоило Кате сильно разболеться и её везли в деревню. Мама смеялась и говорила, что деревенский воздух лечит. Но Катя помнила силуэт у собственной постели, когда слабость не давала распахнуть глаз, а температура жрала тело, она слышала быстрые шепотки своей пробабушки у кровати, помнила её руки на лбу. И наутро болезнь отступала.

Это было действительно или лишь грезилось, подстегиваемое детским воображением? Глубина в прозрачных от старости глазах, знание и сила, которой, казалось бы, не может быть в таком дряхлом теле? Подсознание выковыривало эти воспоминания, предъявляло молчаливым доказательством. И она мешкалась, остерегалась. Не дразнила судьбу и не злила Чернаву. Вдруг и правда ведьма?

Её вопрос, повисшей в теплом пропахшем огнем и поленьями воздухе, был неожиданным для обеих.

– Если верить вашим словам, то все мифы и не мифы вовсе. Но как тогда люди выживают здесь?

Чернава задумчиво прикусила губу, сощурила черные глаза, не спуская взгляда с быстро глотающего мяса животного. Кот это почуял, поднял морду, с перемазанными в говяжьем жире усами. Обнажил белоснежные мелкие зубки с крупными клыками и грозно зашипел. Хрипло выдохнул, хрюкнув носом, и продолжил поглощать еду, словно не было этого кровожадного, наполненного ненавистью протеста против её присутствия. Ведьма выдохнула язвительный смешок и отвернулась.

– Умеют. Они чтут природу и всех живых существ, понимают, откуда берется их сила и этим пользуются. Подкову у Беляса в избе видела? Она не одна. Каленое железо и от нечисти, и от ведьмы убережет. Одна у него в дымоходе запрятана, другая у изголовья кровати – дурные сны чтоб мороком не гнали… Умный дед, толковый. Сцепись я с ним – сложно извести было б. Бывают в деревнях и олухи – родительский совет про подковы узнают, да не дослушают. Навешают дурни подков концами вниз и вся работа насмарку – ни счастья не удержать, ни ведьму с порога прогнать. А уж до чего жена его смекалистая и хитрая, диву даешься: додумалась ведь под порогом прах предка схоронить. Похлеще пса стережет, зло не пропустит.

Скачущая по заполняющимся строчкам ручка замерла, пальцы дрогнули, оставляя неприятную кляксу. И в кляксе этой она почти увидела свернувшееся в клубок под порогом тело.

– Прах? Под порогом?

– Так. – Голос Чернавы не дрогнул. Говорила она спокойно, будто этот кошмар, этот ужас, приползший из прошлых веков, был чем-то логичным и разумеющемся. – Стережет их благополучие. Отчего ж из избы сор не выметают через пороги? Чтоб не доведи боги предка не вымести. Кто смелее, так и тело хоронит. А затем на порожках скотину бьют – родственничка кормят. Припомни-ка, девочка, бабка вперед вас в дом зашла или вас первых пропустила, внимательно в спины глядела?

Нахмурившись, Катя на секунду задумалась. Но брови неумолимо поползли вверх, а рот приоткрылся в удивлении. Разум не цеплялся за мелочи, когда она шагала к порогу, но сейчас она неожиданно вспомнила серьезные глаза бабки, когда они перешагнули через калитку и направились к дому. Вешая простыни, она замерла, улыбка сошла с морщенных узких губ. Она ждала.

– То-то и оно. Замнитесь бы вы на порожке, тотчас со двора гнала бы. А раз предки и защитники в вас беды не почуяли, так отчего б с радушием и не принять? Свои здесь правила и свои порядки, по ним ни один век прожили и проживут ещё столько же. Может, в ваших бетонных коробах нечисть не селится, да только квартиры ваши без души вовсе. Дышится в ваших городах тяжело, как в клетке металлической. А здесь за свободу платить надобно. За силу платить. – Смерив кота последним немигающим взглядом, Чернава поднялась. Неожиданно тяжело, как поднимаются древние старухи. С тихим оханьем через стиснутые зубы. Рука уперлась в стенку печи, давая ей время передохнуть. Смоль показалось, что в этот момент под чистой молодой кожей женщины проступила иная – морщенная, дряблая и серая. Ворох мурашек прополз по спине. Ерундой этой она обязана байкам деревенским и огню в печи, бросающему страшные тени. Постояв немного, женщина уже привычным уверенным шагом направилась к двери. Кот за спиной громко заурчал, принимаясь гонять опустевшую жестянку по деревянному полу. – А ты расслабься и получай удовольствие, тебе совсем скоро весело станет, сама поймешь.

Ей захотелось закричать, запротестовать, по-детски топая ногами. Не нужно ей ведьминого веселья, доказывать им тоже ничего не нужно. Существуют ведьмы или нет – чужой мир никак их не коснется. Месяц пролетит быстро, они пробегутся по округе, расспрашивая старожил о местных сказках, а потом исчезнут. В мир с бетонными коробками, где деревья шумят лишь в окультуренных огороженных парках и красивых ботанических садах. Они вновь вернутся в мир, в котором все просто и понятно – где над страшилками принято смеяться и закатывать глаза. Где торжествуют наука, медицина и факты. В мир, в котором не жмутся к печи по наитию, прислушиваясь к воющему и скребущему стенки черепа внутреннему голосу.

Вместо этого она прижала к себе забравшегося на колени кота, почесала громко урчащее горло.

– Вы на Сашу не обижайтесь, мы просто росли по-другому, мыслим тоже.

Она будто поняла, зачем оправдывает друга девочка. Улыбнулась с нежной злорадностью, кровожадно. Проследив за Катиным взглядом, ласково погладила кармашек с прядью. И от этого движения внутренности начало покалывать, заливать страшным, странным предвкушением.

– Вот только ты чуешь, где смолчать следует. Силу видишь, а его учить нужно. Не сильно обижу я твоего воздыханного, проучу немного. Душевные терзания они закаляют, будет краше прежнего. – Обещание её повисло в тишине, дверь за ведьмой с громким скрипом захлопнулась.

А она осталась в тишине. Пока не умеющий держать язык за зубами «воздыханный» не принес ведра с водой, а затем долго и вульгарно матерился, пытаясь понять, как работает самовар. Пока не пришли остальные ребята, подкалывая уединение Смоль с Бестужевым, начиная осматривать дом.

Здесь оказалось куда лучше, чем в маленькой избушке главы деревни, решение остаться приняли они единогласно. Однако выбор спальных мест разверз среди них настоящую войну. Кровавую и беспощадную, в которой Надя голосила и стучала кулаками по столу, радикально отказываясь спать на широкой кровати со Смоль и требуя ненаглядного Пашу. Жестокую, когда Саша и Славик делили лавку и неудобно-короткий короб, потому что Смоль «алчной гадюкой» метнулась на печь и радостно щерилась, пока её проклинал Славик. Он даже попытался стянуть её за лодыжку, увещевая прижиться на коробе – оба парня были высокие и массивные, ни один на нем не поместился бы. Её метр восемьдесят были впритык и мять бока на крышке, под которой что-то шуршало в Весняниных вещах, тоже не желали. В итоге, баюкая прокушенную руку и проклиная несговорчивую девчонку, жаться туда пришлось ему.

Чтобы скрасить свои грустные ночи мальчишки решили с рассветом наведаться в сарай и притянуть матрасы, которые сегодня обнаружил Бестужев в одной из пристроек. Может с ними лавка и короб станут более привлекательными. Ерзая и устраиваясь на коробе, Славик назвал её беспощадной стервой ещё по меньшей мере восемь раз. Замолчал он лишь тогда, когда в него прилетел кроссовок Саши.

Ночью Кате стало душно – лежанка слишком раскалилась, а урчащий под боком кот не давал глубже погрузиться в сон. Соскочив с печи, она тихо прокралась мимо спящих мальчишек на улицу, лишь тоскливо скрипнула дверь. Ночной холод тут же набросился на разгоряченное тело – мазнул по шее, лизнул след от резинки пижамных штанов на голом животе. Она поежилась, но пошла вперед. Вниз, по узкой тропинке, ведущей к домам деревни – полная луна освещала дорогу лучше городских фонарей, молчали даже собаки.