Сумрачный лес - Роннефельдт Каролина - Страница 52

Тот не ответил, лишь бодро двинулся дальше, преодолевая последние шаги по мелководью. Веревку он оставил болтаться на дереве: теперь, когда под ногами стало мельче, можно было не опасаться соскользнуть в подводную яму. Пирмин шел за отшельником, стиснув зубы и твердо намереваясь получить ответ на последний вопрос, как только они окажутся на суше.

Сделав еще несколько шагов, они бок о бок поднялись на насыпь – вокруг лежала сплошь твердая земля. Теперь Пирмин увидел, что справа и слева от тропинки в самом деле рос вереск, а там, где тропа начиналась, камни покрывал сероватый лишайник. Нигде, насколько хватало глаз, из тумана не поднималась черная бахрома, но легче от этого не становилось. Было в этой пустоши что-то зловещее, и сама она казалась жуткой.

Он осторожно опустил Траутмана на землю, и пес без сопротивления встал рядом с ним на трех лапах, принюхиваясь и тихонько поскуливая. Похоже, новая обстановка озадачила его, как и обоих квенделей. Ветер подул еще сильнее – восточный ветер, который гонит тяжелые тучи, полные снега.

«Ну почему я вечно думаю о всякой ерунде, глупостях и чепухе? – с горечью подумал Пирмин. – Как будто всей этой путаницы с болотными тварями недостаточно, чтобы помутилось в голове. А мой сынок, Блоди…»

От последней мысли он чуть не зарыдал.

Рядом с ним Фендель оперся о посох, уставился прямо перед собой и снова пробормотал что-то неясное. Траутман измученно охнул, повторяя вздохи хозяина, и лег у его ног, вытянув перед собой передние лапы и опустив на них голову. Вид у пса был неважный.

– Что ты шепнул ему на ухо? – спросил Пирмин у Фен-деля. В его голосе прозвучало подозрение. – Ты что, говорил с ним на языке троллей? По тебе и не скажешь, а ты, оказывается, знаешь немало древних заклинаний и песен. Может, придумаешь такое, которое приведет к нам Блоди?

Не в силах сдержаться, последний вопрос он задал куда громче и раздраженнее, чем остальные.

Фендель, прищурившись печально, но с хитрецой, взглянул на Пирмина.

– Как жаль, что старый плут на это не способен, – сказал он. – Хорошо, что хоть какой-то прок от него есть. Слышать и видеть в ночи без края. В волчьей ночи. Бездорожной и безлунной.

Пирмин вздрогнул, и на этот раз не от холодного ветра. Он чуть было не обернулся, чтобы посмотреть, не надвигается ли на них опасность с той стороны, откуда они пришли.

Фендель это заметил и вдруг захихикал, точно после пары стаканов мохового или бузинного вина.

– Не бойся, господин Кремплинг, почтенный житель Звездчатки! Незачем страшиться старого лиса. Он лишь знает слова, которые ослабляют чары, не дающие животному или квенделю встать. Ведь собаку держала не только веревка, но и невидимые узы, сплетенные из злобы и боли. А они связывают лучше любой веревки, держат крепче цепей…

Пирмин глубоко вздохнул, прежде чем дать себе волю. Он понимал, что противоречит сам себе и поступает несправедливо, но больше не мог сдерживать охватившие его чувства: гнев за то, что так безрассудно взял Блоди с собой, отчаяние от того, что не смог его найти. И еще постоянный страх перед жуткими опасностями, которые настигли их за одну ночь и все сильнее подтачивали его уверенность в том, что в Холмогорье безопасно. Что за сомнительный спутник, чужак без семьи и дома, прицепился к нему? Все беды начались с его появлением, и, если бы не он, ничего бы не случилось. Ведь цепь страшных событий стала разматываться именно с той минуты, когда этот странник приземлился у дверей их коровника.

– Так вот оно что! – закричал Пирмин. – Значит, это ты вложил в мою голову ту странную песню! И тот мерзкий шепот, и мысли про мандрагору… Здесь, на болоте, и там, на ферме, когда так неожиданно заявился… Оглуши меня черная труба смерти, если это не ты виноват в исчезновении Блоди!

Фендель, вжав голову в плечи, молча стоял под градом сыпавшихся на него подозрений. Нахмурив брови, он смотрел на разгневанного Кремплинга и, похоже, не удивлялся тому, что ему приходилось выслушивать.

Когда Пирмин вновь разразился жарким потоком слов, Траутман внезапно завалился на бок. Он задыхался, из его рта текла слюна, а тело скрутило судорогой. Пирмин в отчаянии бросился на колени рядом с псом. Поглядев на спутника, Фендель прочел в беспомощном взгляде Пирмина ужас: его глаза в неукротимой панике перебегали с Траутмана на отшельника и обратно, словно он одновременно хотел и не мог снова допустить страшное волшебство, за которое он только что так его осуждал.

Если Фендель вообще захочет им воспользоваться.

Если для Траутмана еще не слишком поздно.

– Это что, снова заклинание, которое не дает животному встать, или что похуже? Неужели он сейчас погибнет? Скажи мне, что делать, умоляю… – прошептал Пирмин и, больше не глядя отшельнику в лицо, уставился на едва шевелящегося пса.

Фендель осторожно притянул Траутмана к себе и положил его голову себе на колени. Тело пса свисало тяжелым кулем, а лапы сильно дрожали.

– Что с ним? – снова прошептал Пирмин. – Ему ведь было лучше? Выходит, он очень серьезно ранен. Он умирает? Я знаю, что наговорил тебе всякого, но… – Он запнулся и с трудом договорил: – Сможешь ли ты помочь ему еще раз?

Фендель по-прежнему молчал. Если он и обиделся на своего непостоянного спутника, то не подал виду, а лишь печально и с состраданием смотрел на измученное животное и ласково его гладил. Потом, как и прежде, наклонился к собачьему уху, и Кремплинг услышал, как его хриплый голос начал выводить песню:

Видимо, это была та самая песня, которую отшельник пел в прошлый раз. Пирмин узнал слова, которые тогда подействовали и на него. Несмотря на хриплый голос Фенделя, песня звучала так нежно и мирно, как ни одна другая у квенделей. Как будто она принадлежала другому народу, более чуткому и мудрому, чем нынешние обитатели Холмогорья.

Это было очень странно, как и многое из того, что Пир-мин пережил этой ночью. Но теперь нечто хорошее перевесило то зло, что причиняло ему страдания, и он вдруг понял, что плачет. На мгновение с его плеч свалилось тяжкое бремя, и все упреки, какими он осыпал себя за время долгого путешествия, развеялись. Облегчение накатило с такой силой, что он подумал: это колдовство и заклинание, облеченное в песню. Фендель все еще напевал загадочную мелодию и обнимал пса.

Глаза Траутмана заблестели, и Пирмин понял, что отшельник снова спас его: то, что мучило бедного пса и отбирало последние силы, утратило свою власть над ним. Пирмин вдруг перестал бояться необычных способностей Фенделя.

«Ведь и он не совсем обычный квендель, – сказал себе Кремплинг, сгорая от стыда за упреки, которыми осыпал спутника совсем недавно. – Тот, кто знает такие слова, не может быть плохим; такие стихи как бальзам, и подлому негодяю их не выговорить».