Шишкин лес - Червинский Александр - Страница 76

— Двести двадцать тысяч раз, — говорит Сорокин. — Двести двадцать — два. Двести двадцать — три. — Удар молотка. — Продано.

Многие оборачиваются, чтобы взглянуть на нового владельца дома. Лицо нового владельца скучно и невыразительно.

Павел, воспользовавшись паузой, быстро идет между рядами к Зине.

— Продали, вот и слава тебе господи, — говорит Степе Панюшкин.

Он только что вошел в зал и склонился к Степиному уху, но Степа сидит неподвижно с закрытыми глазами.

— Я знаю, о чем вы сейчас думаете, Степан Сергеевич, — шепчет Панюшкин. — Грустно, конечно. Но надо же деньги отдавать. А хватит денег-то или не хватит?

Степа молчит.

— Если личные вещи сейчас хорошо покупать будут, может, и наберется девять миллионов, — говорит Панюшкин. — Народу-то вон сколько понабежало. Прямо вся Москва. То, что Алексей Степанович в полете погиб, это же так символично, это народ чувствует. Даже молодежь. Вон Жорик, помощник

Каткова, и этот явился. И то, что Сорокин по первому вашему зову примчался, тоже очень трогательно... Степан Сергеевич, вы меня слышите? Степа не отвечает.

— Он спит, — говорит Панюшкину Маша.

— Как спит?

— Так спит. Уснул.

За долгие годы сидения в президиумах папа научился спать сидя и засыпать в самое неожиданное время. Но при этом он слышит и запоминает все.

— Удивительный человек, — восхищается Панюшкин.

На сцене перестановка. Рабочие и люди Каткова вносят щиты с фотографиями вещей, выставленных в фойе.

Иван Филиппович, в черных очках, чтоб не узнавали, и с двумя полосками пластыря на лице, тоже здесь. Несмотря на эти предосторожности, многие его узнают и перешептываются. Смелый человек. Непотопляемый. По дороге из фойе в зал он останавливается рядом со Степой и тоже наклоняется к нему.

— Степан Сергеевич, сейчас рисунки и эстампы продавать будут, да?

— Он не слышит, он уснул, — говорит Ивану Филипповичу Панюшкин.

— Я вас помню, — узнает его Иван Филиппович. — Вы расследованием катастрофы занимались?

— Так точно.

— Так мы же дело закрыли. Или вы тут как покупатель?

— Как любопытствующий, — улыбается Панюшкин.

— А вот я хочу что-нибудь приобрести. На память. Там эскиз декорации есть к спектаклю Максима Николкина «Как закалялась сталь». Он в молодости Театром юного зрителя в Ашхабаде руководил, когда я там работал...

Умолкает, глядя, как Павел Левко выводит из зала Зину.

— Не поеду я домой! Не поеду! — упирается Зина.

Уцепилась за колонну в фойе, не хочет идти.

— А там Джек один, без тебя скучает. — Павел мягко, но настойчиво тянет ее. — Воет у калитки: «Где мама Зина? Где мама Зина?»

— Павлик, ты с матерью как со старой дурой разговариваешь! — кричит Зина, привлекая общее внимание. — А у меня еще, между прочим, очень красивые ноги.

— Тише, мама, тише...

— Что тише? На меня на улице все мужчины оборачиваются. Я хочу жить! Танцевать! Ты же со мной никогда не танцуешь!

— Это неправда. Я с тобой танцую. — Ведет ее сквозь толпу в фойе. — Пошли, мамочка, пошли.

У стендов и витрин с вещами Николкиных, как всегда, идет обмен мнениями.

— Страшные люди эти Николкины. Даже с такой трагедии ухитряются нажиться.

— Глупости. Если б они хотели нажиться, не стали бы продавать сразу после дефолта. Нет, тут что-то другое. Им срочно понадобились деньги.

— Зачем столько денег?

— Может быть, кто-то заболел и надо делать за границей операцию.

— Николкины никогда не болеют.

— Операция не стоит миллионы. А тут миллионы. Вы что, газеты не читаете? Это Камчатка.

— Какая Камчатка?

— Дуня Смирнова в «Коммерсанте» пишет, что Николкины покупают лицензию на разработку золотых месторождений Камчатки.

— Вы все перепутали. Это Минкин пишет в «МК». И не Камчатка, а якутские алмазы. И не Николкины, а Левко.

— Сэр, я никогда ничего не путаю.

— Какая разница? Это одна мафия.

Словом, обычные, когда собирается толпа, разговоры. Люди устроены так, что причиной всего непонятного, особенно всего опасного, они считают мафию, правительство, другой народ и прочие сообщества и структуры. В то время как самое непонятное — это мы сами. Самое опасное для нас — это мы сами.