Шишкин лес - Червинский Александр - Страница 71

Девятилетняя Анечка, стоя у мольберта, пишет маслом натюрморт. За спиной ее стоит наблюдающий ее работу сорокашестилетний Полонский.

— Анюта! — приседает перед ней и раскидывает руки в стороны Степа.

— Я тута! — вскрикивает моя сестра и бросается ему на шею. — Папа, ты навсегда приехал? Папа, а Зинка Левко теперь моя лучшая подруга. Она говорит, что меня немцы убьют потому, что я еврейка. Врет, да? Папа, я выучила твою песенку по радио.

И поет корявые папины того времени солдатские частушки:

— Анька, да ты п-п-просто настоящий художник, — рассматривает Степа ее натюрморт.

— Не просто художник, — убежденно говорит Степе Полонский. — Это будет великий художник.

— Я пойду к Зинке! — пользуется возможностью улизнуть будущий великий художник.

— А что, Левко здесь? — спрашивает у Полонского Варя.

— Они уже второй день здесь.

— Тебе лучше туда не ходить, — говорит Анечке Даша.

— Почему? Почему! Зинка хорошая! — кричит Анечка и выскакивает из комнаты.

— Анна, слышишь, что я сказала? — кричит вслед Даша.

— Оставь ее в покое, — просит Полонский. — Пусть она делает что хочет. Я же вам всерьез говорю: это необыкновенный ребенок. На наших глазах подрастает гений. Только бы не спугнуть.

Степа поднимает на руки и целует четырехлетнего Макса.

— Папа, ты воняешь, — отворачивается Макс.

— Папа приехал с войны, — смеется Варя, — а война, Макс, вещь вонючая.

— Ему надо умыться. Я сейчас затоплю колонку, — предлагает Полонский.

— У нас же нет дров.

— Дрова есть. Левко пришел и наколол.

— Левко? — удивляется Степа.

— Представьте себе. Явился сегодня к нам в шесть утра и молча стал колоть дрова, — рассказывает Полонский. — Мне кажется, у него служебные неприятности. С тех пор как Сталин вернул к руководству маршала Жукова, Левко все время здесь. Он прячется от Жукова.

— Миша, не говори глупости, — говорит Варя.

— Но вообще странно, — смотрит в окно на соседский дом Степа. — В такие дни — и на даче. Я не понимаю.

— Что тут понимать? — говорит Даша. — Когда тебя нет, он все время приезжает.

— П-п-при чем тут я?

— Ты иногда бываешь просто невыносим. — Даша берет меня на руки и выходит из комнаты.

Степа, глядя ей вслед, расстегивает свои ремни.

— Можно я поиграю с револьвером? Можно? Можно? — клянчит Макс, ухватившись за кобуру.

— Можно, — разрешает Полонский.

— Нельзя, — одновременно говорит Варя.

— Папа! Папа! Дай револьвер!

— Т-т-товарищи, что тут у вас п-п-проис-ходит? — глядя в окно на дом Левко, спрашивает Степа.

— Левко приезжает сюда из-за нее, — говорит Варя.

— Из-за кого? — не понимает мой папа.

— Из-за Даши. Он предлагал ей с детьми уехать с ним на Урал. В город Кыштым.

— Я не понимаю? Даше? В какой Кыштым?

— Это за Уралом, — говорит Варя. — Он эвакуирует туда военные заводы.

— Но при чем тут Даша?

— Он предлагает не только Даше, — говорит Полонский. — Нам с Варей он тоже предлагает ехать, если мы захотим. Но я никуда не уеду. Хотите верьте, хотите нет — но мне никогда так хорошо не работалось, как в эти дни.

— Миша, при чем тут ты? — сердится Варя. — Вечно ты невпопад влезаешь! Степа, вы должны Левко что-нибудь сказать.

— Что сказать?

— Я не знаю, что сказать. Но вам надо поговорить с ним по-мужски. Ведь он Даше прохода не дает. Он ее и в Москве находит.

Шипит водогрейная колонка. Обхватив голову руками, мой папа неподвижно сидит в ванне.

На столе в столовой Полонский и Варя развязали его мешок, и Анечка с Максом как завороженные наблюдают священнодействие доставания из него продуктов, которые папа выменял на золотые часы Чернова. Каждый предмет Полонский торжественно называет по имени и передает Варе. Варя сортирует — что съестся немедленно, а что впрок.

— Картошка, — провозглашает Полонский. — Мука. Подсолнечное масло. Перловка. Сахар.

Макс взволнованно икает.

На улице уже совсем темно. Слышен далекий гул самолетов. Степа лежит в кровати.

Оконные стекла крест-накрест заклеены полосками бумаги. Даша у окна приоткрывает занавеску и выглядывает. Окна дома Левко за забором темны, но на крыльце вспыхивает огонек. Это Василий Левко стоит там и курит.

Даша отходит от окна, склоняется над моей кроваткой, подтыкает одеяло.

Ложится рядом со Степой.

— У тебя с ним что-то б-б-было? — спрашивает Степа.

— Не говори глупости.

— Я п-п-просто очень тебя люблю. Ты же не собираешься с ним никуда ехать?

Она молчит. Степа придвигается к ней.

— Я очень устала, — говорит моя мама.

— Я его убью, — говорит мой папа.

— Я действительно очень устала. Утром поговорим.

— Утром я его пристрелю.

— Спи, ради Бога.

— Я утром пойду к нему и скажу, что он подлец. И я вызову его на д-д-дуэль.

— Как Пушкин, — говорит моя мама. — Ты же всегда хотел быть классиком.

— М-м-может быть, я бы и стал. Но теперь не стану. Потому что завтра утром я это сделаю. Я его убью, и меня посадят в т-т-тюрьму. Ты слышишь?

Моя мама молчит.

— Ты разве не знаешь? Офицеры сейчас опять стреляются на д-д-дуэлях. Это теперь п-п-происхо-дит сплошь и рядом. Традиции возрождаются. Как только у людей появилось оружие, так все и возрождается. Война в-в-вдруг дала чувство свободы. И я совершенно не боюсь. Потому что я тебя люблю. И потому, что так п-п-продолжаться не может. Я б-б-больше не буду смотреть, как эта сволочь за забором м-м-мучает меня и т-т-тебя. Я приду к нему утром с револьвером и скажу, что он мерзавец, и п-п-предложу стреляться. Если он не согласится, значит, он полное ничтожество, и можно будет не так все это остро п-п-переживать. А если согласится, я его убью как собаку.

Даша молчит.

Я заметил, что у женщин в нашей семье это особый дар — вовремя промолчать. Аристократический талант — промолчать. Это еще с Верочки повелось. Чернов мог с бухты-барахты ляпнуть черт знает что, а она молчала, и как-то обходилось. Варя молчала, когда Полонский защищал большевиков. Моя Нина вообще все время молчит. Если бы каждый раз они реагировали на наши слова и поступки, жизнь в Шишкином Лесу была бы невыносима. Но они умеют не реагировать — и вот уже сто лет живем.