Шишкин лес - Червинский Александр - Страница 19

Зал галереи заставлен ящиками. Часть их уже распакована. Несколько картин Полонского уже висят на стенах. Перед абстрактным портретом Вари Черновой, написанным Полонским в день бегства Васи, горят осветительные приборы. Фотограф снимает портрет для каталога.

Маша, как всегда ненакрашенная и непричесанная, в холщовом платье мешком, сидит за столом, заваленным бумагами и фотографиями. Рабочие вносят рояль Чернова, а вслед за ними в комнату входит Лев Сорокин, спокойный мужчина с дорожной сумкой в руке.

— Здравствуй, Маша.

— Здравствуй. — Маша сразу мрачнеет.

— Сколько лет, сколько зим, — улыбается Сорокин. — Так у тебя теперь своя галерея?

— Даже две.

— Знаю. Я про тебя все знаю.

— Не сомневаюсь, — говорит Маша, и в голосе ее звучит нарочитое презрение.

Сорокин — Машин бывший муж, и развелась она с ним по сугубо идейным соображениям. Маша у нас человек очень идейный.

— Извини, но мне совершенно некогда, — говорит она. — Сейчас у меня тут назначена важная встреча. Ко мне приезжает из Парижа человек от Кристи.

— Я знаю, что ты ждешь их эксперта, — говорит Сорокин.

Фотограф выходит в другой зал. Они остаются одни.

— Ты опять все про меня знаешь, — говорит Маша. — А я думала, что ваше ведомство больше не интересуется искусством.

— Изредка интересуется, — приветливо улыбается Сорокин. — Сколько же мы с тобой не виделись?

— С похорон моего папы.

— Эрик был чудный. И такой легкий человек. Непонятно, в кого ты. А внешне ты совсем не изменилась. Если б не эта дурацкая хламида, да сводить тебя в парикмахерскую...

— Лева, это не твое дело, как я причесываюсь.

— Ты меня все еще ненавидишь?

— Есть за что.

— Я, честно сказать, не знаю за что, — улыбается Сорокин.

— За то, что ты выполнял задание.

— Я, Маша, женился на тебе не по заданию. И писал о тебе тоже не по заданию, а потому, что ты мне нравилась.

— Как художник?

— И как художник.

— Я, Лева, как художник была ноль, и ты это прекрасно знаешь.

— Ну почему? Это было лихо. Эти твои инсталляции на Кузнецком, когда ты в голом виде кушала половником борщ из кипящей на плите кастрюли! Народ балдел.

— Прекрати!

— Да, бунтовала ты круто, — вспоминает Сорокин. — Как все Николкины. Но, как говорится в бессмертной книге Степы: «Всякому бунту приходит конец». Теперь ты предпринимательница от искусства.

— Что тебе от меня нужно? — обрывает его Маша.

— Это не мне от тебя, — говорит Сорокин, — это тебе от меня нужно. Я, Маша, уже два года как работаю у Кристи. Эксперт, которого ты ждешь, — это я.

— Я жду Симпсона.

— А прилетел я. Симпсон — мой помощник. Главный по русским аукционам у них теперь я.

— Внедрился? Бедный Кристи.

— Да. Представляешь? — улыбается Сорокин. — Вот такой сюрприз. Так что я к тебе прямо с самолета, и ты должна не орать на меня, а поселить в гостиницу и всячески ублажать. Экскурсии, обеды в лучших ресторанах и прочее. Завтра за грибами поедем. Осенью все нормальные люди собирают грибы.

— Я никуда с тобой не поеду.

— Это не моя идея. Степа приглашает нас за грибами.

— Откуда Степа знает, что ты приехал?

— Мы с ним иногда перезваниваемся. Так же, как с тобой.

— Я с тобой не перезваниваюсь! Это ты мне звонишь!

Машин бывший муж, искусствовед Сорокин, живет во Франции. Он свободно ездил за границу еще во времена СССР, и про него говорили, что он разведчик и полковник КГБ.

Наш сосед Василий Левко тоже служил в этом учреждении. Но он боролся с врагом на внутреннем фронте. В этом качестве он и вернулся в Шишкин Лес в двадцать втором году

В автомобиле едут четверо строгих, одетых в черную кожу чекистов. Командир их Василий Левко — атлетического сложения усатый красавец — смотрит по сторонам, узнавая не виденные с детства места.

Переживший революцию Шишкин Лес еще больше поредел. За деревьями проглядывают заросшие сорняками поля и сожженные дома. Беспризорные роются на пепелище, ищут чем поживиться. У обочины пыльной дороги нищий старик отдает честь проезжающему автомобилю. Нищая девка, обернувшись к автомобилю задом, задирает юбку.

Седой, исхудавший как скелет Семен Левко лежит в кровати и непрерывно шевелит губами, мысленно продолжая очередной свой монолог. Чернов сидит рядом на стуле. На коленях у него тарелка каши. Он пытается кормить больного Левко с ложки.

— Ешь, братец, — уговаривает Чернов, — ты же умрешь с голоду.

В том году появилась последняя возможность уехать за границу. Многие уезжали, но старик Чернов ехать твердо отказался, и Полонский с Варей остались. Прислуги в доме не было, остался один Семен Левко. Он сильно сдал и физически, и умственно, заговаривался и служить не мог. Наоборот, приходилось ухаживать за ним.

— Господин присяжный поверенный, — бормочет скороговоркой Семен, — я категорически отказываюсь принимать пищу, пока мои требования не будут удовлетворены. Поскольку эти мои требования...

— Какие требования? — терпеливо вопрошает Чернов.

— При дележе земли в Шишкином Лесу было допущено вопиющее нарушение, — бормочет в бреду Левко. — Землемер за взятку прирезал господину Чернову две сажени законно принадлежащей мне земли, и посему...

— Что ты несешь? Я же тебе эту землю подарил.

— ...переговоры с ответчиком вести отказываюсь, — не слышит его Левко, — и требую, господин присяжный поверенный, вашего присутствия и участия также нотариуса, чтоб разрешить законным путем тяжбу, которая...

— Съешь хоть что-нибудь, — говорит Чернов.

— ...по сроку давности не может быть отклонена судом, — бредит Левко, — поскольку Земельный кодекс...

Чернову удается сунуть ему в рот ложку, но, проглотив кашу, Семен продолжает свой монолог.

— ...В моей петиции, господин присяжный поверенный, вы должны особо подчеркнуть...

— Ешь, милый, ешь...

На месте сада теперь картофельные грядки. Варя окучивает картошку.

На веранде Полонский работает у мольберта. Дашенька, их дочь, разучивает гаммы на скрипке. Ей, моей будущей маме, исполнилось в двадцать втором году десять лет.

Во двор въезжает автомобиль чекистов.

Дашенька бросает скрипку и спешит им навстречу. Варя и Полонский переглядываются и идут за ней. Из автомобиля выпрыгивает Василий Левко.