Шишкин лес - Червинский Александр - Страница 17

— Что это? — неприязненно спрашивает Чернов.

— Это моя работа. Называется «Машинист». Получеловек-полумашина.

Варя курит, пуская розовыми губами кольца дыма. Чернов тоскливо смотрит на странное создание своей дочери и молчит.

— А вот я хочу это понять, — говорит вместо него Левко. — Лично мне это кажется очень даже прогрессивным и напоминает музыку господина Стравинского.

— А мне Эйфелеву башню, — кривится Чернов.

— Но вообще скульптура здесь исключение, — говорит Варя. — Это выставка живописи. Идем.

И ведет отца и Левко сквозь толпу к ярким и совершенно непонятным абстрактным картинам.

— Вот. Как тебе?

— Беда, — говорит Чернов.

— А я хочу это понять, — говорит Левко. — Кто это нарисовал?

— Художник Полонский, — говорит Варя. — Он будетлянин.

— Кто? Кто? — спрашивает Чернов.

— Будетлянин. От слова «будет». Человек будущего. Вон он стоит.

Человек будущего Полонский, молодой человек с нарисованной на лбу рыбой, смотрит на них из толпы демоническим взглядом. Левко устремляется к нему.

— Это ваши художественные произведения?

— Ну, мои, — надменно отвечает Полонский.

— Я вижу, что это очень современно, — говорит Левко, — но прошу мне разъяснить.

— А тут нечего разъяснять, — обрывает его Полонский. — Это как вывески в Охотном ряду. Хотите — смотрите, не хотите — ступайте мимо.

— Вывески? В Охотном ряду? — подхватывает Левко. — Отлично-с! Вывески — это по моей части. Поскольку я, с вашего позволения, занимаюсь выращиванием на продажу ананасов-с.

— Поздравляю.

— Вот я и хочу понять. Вы говорите — Охотный ряд. Не значит ли это, что вы тут пытаетесь уловить идею России?

— Все пытаются, — говорит Полонский.

— Так вот, батенька, вы ее не уловили! — провозглашает Левко. — Я сам, с вашего позволения, выходец из нижайших низов русского народа. Родился рабом. Женат на кухарке-с. Но моя сегодняшняя идея — не Охотный ряд, а Елисеевский магазин. Ибо я выращиваю не картофель по тридцать копеек за пуд, а ананасы по руль пятьдесят за фунт. А ананас, господа, — это единение предпринимательской жилки, современной науки и упорного ежедневного труда-с. Которых нам в России так не хватает. Но которые являются уже слабыми ростками и требуют, фигурально выражаясь, ежедневного правильного полива.

Напитавшийся журналами Левко, впав в припадок словоблудия, обращается уже не к Полонскому, а ко всем собравшимся. Художники и публика окружают его и прислушиваются.

— Изобразите меня, господа художники, — витийствует Левко. — Изобразите меня таким, каков я есть, — вот тогда и выйдет идея России. Выразите вашим искусством мои труды и устремления — и вы поможете прогрессу. А Охотный ряд — это все равно что поливать ананасы щелочной водой заместо кислотной. Ананас от неправильного полива гниет. Гниет и гибнет-с.

Не дослушав-, Полонский покидает оратора и идет сквозь толпу к Варе. Варя пожимает ему руку и обращается к отцу.

— Папа, это Миша Полонский. Скажи ему что-нибудь.

— Почему у вас на лице рыба? — говорит Полонскому Чернов.

— А почему у вас на лице борода? — говорит Полонский.

— Ну, все, папа, я вас познакомила. Теперь Миша приедет к нам в Шишкин Лес пожить.

Веранда заставлена стеллажами с гипсовыми фигурами и завалена каменными глыбами. Варя и Полонский стоят у мольбертов с палитрами и кистями в руках — лицом к лицу.

— Нет, Полонский, — говорит Варя, — так неинтересно. Давайте рисовать друг друга не глядя, а по внутреннему видению.

Она разворачивает свой мольберт и становится к Полонскому спиной.

Он разворачивает свой мольберт и становится спиной к ней.

Шуршат по полотнам кисти. На подоконнике раскрытого в сад окна дымится сигара Полонского. Птичий гомон.

Изображение Вари на холсте Полонского состоит из ярких треугольников и ромбов. Варя подходит и смотрит.

— Вы видите меня такой легкой и веселой?

— Вы такая и есть.

— Вы меня любите.

— Да.

— Ладно. Но мы оба должны помнить, что это продлится недолго. Потому что главное для меня не вы, а искусство.

— Конечно, — соглашается Полонский. И они целуются.

— Когда я перестану вас любить, — предупреждает Варя, — я вам сразу скажу.

— Договорились, — соглашается Полонский. И они опять целуются.

После этого они прожили вместе сорок три года. Но это в будущем. А сейчас, в это мгновение, в окно заглядывает двенадцатилетний веснушчатый мальчик и нюхает лежащую на подоконнике сигару Полонского. Этот мальчик — Вася, сын Семена Левко.

Почему-то все главные события в истории нашей семьи происходят в присутствии членов семьи Левко. Вот и первый поцелуй моих бабушки и дедушки, так же как первый поцелуй прабабушки и прадедушки, случился в присутствии Левко.

Впрочем, Васю Левко целующиеся не интересуют. Его больше интересует сигара Полонского. Васе, будущему комиссару НКВД, в том году исполнилось двенадцать лет, и ему хотелось всего попробовать.

Понюхав сигару, он лижет ее языком, пробует на вкус.

Прокравшись в теплицу, он нюхает ананас. Блаженно морщится и глотает слюни.

На огороде он выдергивает из грядки морковку, пробует кончик и засовывает овощ обратно в грядку.

Встав на цыпочки, пробует висящее на нижней ветке яблоко.

Пробует и выплевывает ягоды бузины.

Проползает по паркету гостиной мимо двери, открытой на веранду, где целуются Варя и Полонский, доползает до буфета, беззвучно открывает его и пробует из бутылки рябиновую водку. Выпучивает глаза. Оглянувшись на дверь веранды, пробует еще.

Ошалев от водки, он проползает мимо открытой на веранду двери, где целуются Варя с Полонским, проползает, чтоб они не увидели его. Быстро проползает. Вася спешит еще чего-нибудь попробовать.

Слышны звуки рояля. Странная, сложная, причудливая музыка Чернова.

Вася возвращается к теплице и опять пристально смотрит сквозь стекла на ананас. Продолжает звучать музыка Чернова. Вася оглядывается на дом.

Чернов играет на рояле. Рядом Семен Левко. У него приступ очередного словоизвержения.

— Не то, Иван Дмитриевич, не то, — говорит Левко. — Вы, Иван Дмитриевич, все еще боретесь с вурдалаками. Но это уже старо, это вчерашнее. Сегодня, в двадцатом веке, господа, музыка должна выражать не тревогу души, а бодрость ума, не страх, а веселое ожидание победы всеобщего труда, наук и предприимчивости. Сегодняшняя музыка российская должна быть как ананас.