"Фантастика 2024-42". Компиляция. Книги 1-21 (СИ) - Перемолотов Владимир Васильевич - Страница 113

– На чьей стороне?

Пастух сперва не понял, а потом в голос захохотал.

– Ну шутник ты, Петрович! Ну шутник!

– А зачем?

– Что значит «зачем»? – удивился пастух.

– Ну, чего тебе не хватало? Чего вообще людям не хватает, раз они воюют? Порода у нас, что ли, такая?

Колхозник свой ответ с вопроса начал.

– А вот ты скажи, Петрович. Ты человек городской, к партии приближенный, это знать должен. Чего больше всего человек в жизни хочет?

Обалдевший от осеннего тепла шмель закружил вокруг журналиста. Тот ловко сбил его шляпой в траву и ногой придавил. Мокро хрустнуло.

– Это смотря кто… Кто хлеба досыта, кто славы всемирной, а кому и мыслей возвышенных достаточно.

Почувствовав какую-то подковырку в ответе, пастух возразил.

– Ну, положим, на голодное брюхо и мысли в голове разбегутся… А если вообще?

– Вообще?

Хитринка ушла и из глаз и из голоса товарища.

– Наверное, свободы.

– А вот и нет! – довольно, словно этого ответа и ждал, возразил пастух. – Свобода сама по себе не нужна.

– Что ж тогда?

– А справедливости! Каждый хочет, чтоб мир вокруг него был устроен по справедливости.

– Знать бы, что это еще такое – справедливость…

Он чуть отстранился, улыбнулся. Вид у него заделался такой, словно к чему-то прислушивался.

– Мастак ты, Михалыч, загадки загадывать.

Михалыч даже обиделся слегка. Он, понимаешь, душу нараспашку, а этот еще и улыбается.

– Вот скажи мне, мил человек, при старом режиме была справедливость? – с задором спросил пастух.

Петрович снова посмотрел на часы, даже поднес их к уху.

– Нет, ты ответь, была?

– Не было… – как-то вскользь, словно не о главном говорили, ответил Петрович.

– А вот врешь! Была! Только не для всех.

Где-то далеко родился звук, словно стая комаров снялась с ближнего куста и направилась к ним…

То ли гул, то ли гром нарастающий прокатился в высоком бледно-голубом ноябрьском небе.

– А сейчас, стало быть, для всех? – странно улыбнувшись, спросил новый товарищ. – «С южных гор, до северных морей»?

– И сейчас не для всех. Только тогда справедливость для царя да попов, да для чиновников с офицерами была, а сейчас она крестьян да рабочих касается. Сам посуди, кого в России больше.

– «Справедливость», – укоризненно протянул газетчик. – А вот товарищ Карл Маркс считает, что все дело в прибавочной стоимости.

– В справедливости, – упрямо повторил пастух. – Русскому человеку справедливость подавай, да все поровну чтоб… Я как сообразил, за что большевики борются, так сразу в красные партизаны подался – за крестьянскую справедливость воевать. Вот тебе и ответ…

Гул в небе сделался явственнее, и городской гость повеселел.

– Думаю, ошибаешься ты, Михалыч. Справедливость материя тонкая. Она-то как раз офицеров да бар, да студентов недоучившихся интересовала. А рабочему да крестьянину что-то посущественнее подавай…

Он подмигнул и наклонился к портфелю.

– Ты что, Петрович, думаешь, народ в революцию поверил оттого, что хлебушка у него было не досыта? Нет, шалишь, брат! Народ тринадцать лет назад за большевиками пошел, потому что большевики путь к справедливости указали.

Пастух прищурился, ожидая умного ответа, и дождался.

– А вот, кстати…Михалыч. Сегодня вроде как праздник?

– Ну… – сообразив, что к чему, и оттого заранее улыбаясь, спросил пастух.

– Так, может, мы употребим ради торжества справедливости?

Журналист дотронулся пальцами до горла, словно слова его для пастуха без этого жеста могли оказаться непонятными. Вдруг тот подумает, что ему молока или сметаны предлагают?

– Почему нет? Очень даже возможно…

Быстро, словно в сказке, возникла фляга, что Петрович безотрывно носил с собой, и два стакана червленого серебра – остатки старой дореволюционной жизни. Он налил по половинке, и Михалыч, удивленный необычной прижимистостью товарища, спросил:

– Ты что, краев не видишь? Чего жадничаешь!

– Для разгону по половиночке, – твердо отрезал Петрович, и пастух послушался. Вдруг, коли спорить, так и вообще ничего не нальет?

– Ну… За победу…

– … Мировой революции! – торопливо добавил Михалыч и выдохнул по привычке, хотя лишнее это. Не сивухой его городской друг потчевал, а вкусным французским вином под названием «коньяк». Духовитая влага ущипнула язык, холодным огоньком прилипла к деснам и скатилась внутрь. Раздувая ноздри, бывший красный партизан разок-другой вздохнул. Аромат коньяка смешал мысли, отодвинув настоящее и приблизив прошлое. Потеряв нить разговора, Михалыч ткнул себя в грудь, словно вышибал из себя застарелую занозу.

– И такая нестерпимая боль от несправедливости, что хочется все в этом мире поменять!

Он попытался обнять товарища, но не смог.

Руки онемели. Понимая, что что-то произошло, но еще не соотнеся беду с выпитым вином, он опустил руку, чувствуя, как пропадают пальцы, как волна надвигающейся слабости кружит голову и укладывает его к подножию горячего камня. Удивляясь несообразности происходящего, он посмотрел на товарища. Тот смотрел с настороженной напряженностью.

– Ты чего, Михалыч? Плохо тебе?

Пастух открыл, закрыл рот, но из горла и звука не вылетело.

Взгляд его уперся в стакан, что Петрович продолжал держать в руке. Глаза еще слушались пастуха, и недоумение заставило поднять взгляд. Поймав взгляд, Петрович улыбнулся и перевернул стакан. Медленно, словно в остановившемся времени или если вдруг каким-то чудом коньяк превратился в кисель и тягучий, пружинящей струйкой потек в траву.

– За что? – всё ж найдя в себе силы, прохрипел Михалыч.

– За то, что водку хорошо пьешь, за философию разумную. Живи уж, красный партизан… Проспишься…

Гул приблизился, стал мощнее.

Журналист поднял голову.

Из-за леса, едва не касаясь крыльями верхушек деревьев, вынырнул аэроплан.

Журналист смотрел на это без удивления, даже с радостью. Уже не обращая внимания на засыпающего пастуха, откуда-то из портфеля он достал ракетницу. Грохнуло. В воздух порхнул комок огня. Ракета пролетела низко, не выше деревьев, и упала на поле. Аэроплан, получивший условный сигнал, в ответ качнул крыльями. Следом за ним над поляной показался еще один, и еще, и еще…

На его глазах первая машина, сделав в воздухе круг, с дальнего конца зашла на посадку.

Подскакивая на кочках, распугивая коров, она добежала почти до края поляны. В последний раз размешав винтом воздух, аэроплан остановился. Журналист увидел, как из кабины на крыло выскочил затянутый в кожаный летный комбинезон пилот. Доверчивостью гость не страдал – ствол «маузера» смотрел в сторону журналиста. Игнатий Петрович побежал к аэроплану, но за два десятка шагов перешел на «строевой». Замерев по стойке «смирно» перед летчиком, отрапортовал:

– Капитан Несмеянов. Местность зачищена. Шесть бочек бензина вон в тех кустах.

Обведя взглядом поляну, пилот отошел в сторону, несколько раз наособицу взмахнув рукой. По его знаку парившие над поляной железные стрекозы стали заходить на посадку.

С нарастающим рокотом стальные стрекозы планировали к земле и рвали зеленые травы, гоняя по ним блестящие росой волны.

Капитан смотрел на садившиеся на траву самолеты и людей, выходивших из них, и у него щипало в глазах. Герои… Эти люди шли на смерть, на подвиг… Чистые души, рыцари без страха и упрека… А ему – нельзя. Он смотрел на них с завистью.

Времени тут не было ни минуты. Деловито, не обращая внимания на него, пилоты катили бочки, чавкали насосы, заполняя пустые баки самолетов советским бензином.

– Капитан!

Капитан очнулся.

– Слушаю!

– Поручение вам…

Капитану отчего-то почудилось, что пришло время чуда и скажет сейчас незнакомый пилот: «Давай, капитан, с нами! Ты нам нужен! Прижмем хвост большевикам!» Он даже слегка приподнялся на носках в ожидании этих слов, но…

Но чуда не случилось.

Командир кивнул в сторону двух штатских, что стояли в стороне с тем же выражением зависти на лицах, что и у самого капитана.