Таинства и обыкновения. Проза по случаю - О'Коннор Фланнери - Страница 9

К счастью, творчество писателя из Джорджии является частью куда более значительной и влиятельной категории южной прозы, о которой мне и хочется сказать пару слов. На мой взгляд, одним из самых вредных и лживых измышлений о нашем ремесле являются мифы о «писателе‐одиночке», об отшельничестве и связанным с ним страданием, поскольку, якобы такой писатель в силу своей обострённой чувствительности либо стоит выше окружающего общества, либо напрочь от него изолирован. Это расхожее клише, вероятный осадок идеи романтического периода, по которой писатель должен быть Бунтарём и Страдальцем.

Похоже, любой вид индивидуального творчества подвержен романтизации, что, как мне кажется, особенно нехорошо в отношении пишущих, тем более пишущих прозу, поскольку прозаик занимается самым «домашним» и конкретным видом искусства, в котором совсем нет места для романтики. Я допускаю наличие действительно одиноких романистов, говорящее в пользу достоверности данного мифа, однако есть все основания считать каждый такой пример наличием чего‐то отталкивающего в самих этих авторах, чего‐то, что никак не связано с нашей профессией.

Если романист не полный псих, он стремится к общению, а для этого желательно находиться внутри общества, а не вне его. Одной из причин расцвета южной прозы является умение наших лучших писателей это делать. Среди них нет обозлённых индивидуалистов и изгоев, которым не хватает кислорода. И в сравнении с другими писателями нашей страны потребность южанина в перемене места минимальна. Более того, даже если он всё‐таки куда‐то уехал и там задержался, такое положение дел угрожает нарушить равновесие между истоком событий и самими событиями, между суждением и созерцанием, которое столь необходимо, чтобы его проза выходила правдивой. Воображение одиночки легко искажается мысленным созерцанием, но у писателя, сохранившего связи со своей средой, такая проблема возникает крайне редко.

Именуя себя бытописателем Джорджии, автор как бы признает свою узость, но именно такое сужение позволяет ему рассматривать близлежащее подробнее и шире. А это великое благо, возможно, величайшее из ниспосланных писателю – находить в родном краю то, чего другие не могут отыскать на чужбине. Фолкнеру было уютно в своём Оксфорде [34]. Мисс Уэлти, по её собственному выражению, привычно «двумя ногами у себя» в Джексоне [35]. Поэт из ваших рядов, мистер Монтгомери [36], состоит в добровольной пожарной бригаде Кроуфорда. И многим из вас, включая меня, помогает в нашем ремесле родное, местное, знакомое до мелочей, и это не в ущерб нашим принципам и здравомыслию.

Я не имею в виду наличие у здешних писателей абсолютного слуха на чаяния земляков, позволяющие ему мыслить с ними в унисон, просто единственная аудитория, по которой он поверяет себя – местные. Мне нравится один анекдот про Фолкнера. Даже если это апокриф, всё равно славно. Однажды в оксфордской аптеке на него якобы налетела некая дама из этих же краёв: ах, мистер Фолкнер, мистер Фолкнер, я только что купила вашу книгу! Ещё не читала, а спрошу, как думаете, мне понравится? На что писатель ответил якобы так: думаю, что да. Прочитать и выбросить.

Книга была нормальная, и даже если та дама осталась недовольна (наверняка), она многим пришлась по душе, и будьте уверены, если в родном городе автора найдётся два‐три порядочных и не ангажированных читателя, насладившихся ею как отменным блюдом, их мнение ему дороже всех критиков из Нью‐Йорка. При всем благоволении тамошних критиков на них нельзя положиться. Младенчески беспомощны они в деле разъяснения южной прозы остальному миру.

На счастье пишущих южан, жители южных штатов всё более активно реагируют на южную прозу. В девятнадцатом веке южные авторы горько сетовали на дефицит интереса к их творчеству у себя дома, а добрую половину века нынешнего они с той же горечью жаловались на качество этого интереса, мол, рядовой южанин даже не знает, как зовут лучших из них. Двадцать лет назад, в период моего студенчества, последним южанином, кого упоминали при мне, был Джоэл Чандлер Харрис [37], а его предшественники, кроме Эдгара По, пользовались широкой известностью лишь в родных краях. Насколько мне было известно, героям Готорна, Мелвилла, Джеймса, Крэйна [38] и Хемингуэя на Юге равным соперником был разве что Братец Кролик. Нигде не пропадёт, но многовато надежд на него возложено.

Сегодня каждый уважающий себя колледж на юге страны проводит фестиваль искусств. Тут можно послушать южных писателей, их действительно читают и обсуждают, и люди могут воочию удостовериться, что писатель‐южанин – не тот, кто или покидает малую родину или мается от недостатка славы там, а плоть от плоти того, о чём он пишет, и за это его и уважают.

Очень мило, что так было и есть, но зато в чём‐то другом почва уходит у нас из‐под ног. Недавно в одном из колледжей я прочитала несколько рассказов (исключительно писателей с Юга США), но все, кроме одного, могли появиться в декорациях, сооружённых где угодно или нигде. Источником этих историй послужил не внешний мир, а экран телевизора. Их объединяет мрачный взгляд в будущее. Но и один рассказ, выбивавшийся из этого ряда, был в той же «псевдо‐южной» манере. Такой же скверный, если не хуже – значит, проблема фундаментальная.

Одна моя подруга переехала из Висконсина в Атланту, где ей недавно продали жилье в предместье. Риэлтор, будучи сам из Массачусетса, рекомендовал недвижимость так: «Вам понравится этот район, ни одного южанина в радиусе двух миль». Что ж, как видите, нас ещё можно опознать при нашем появлении.

Нынешний Юг в таком состоянии, где ничего нельзя гарантировать, сама наша идентичность размыта и сомнительна. В былые времена те признаки, по которым мы узнавали самих себя, были очевидны, но теперь никакой ностальгии не хватит, чтобы заставить нас верить в их убедительность и дальше. Уже раздавались пророчества, будто южной литературе осталось от силы ещё лет двадцать. Южный писатель узнал, что он может жить на Юге, а его аудитория открыла свою литературу как раз тогда, когда само понятие «южанин» стало не так уж и осмысленно, и скоро лишь по драгоценным крупицам можно будет установить, где написана вещь – в Джорджии, или в Голливуде, штат Калифорния.

В такой ситуации органическая связь писателя из Джорджии с родным краем играет положительную роль.

И дело тут не в так называемом местном колорите, или в утрате некой чудаковатости, присущей только нам. Южная идентичность это не только дроздыпересмешники, бисквитное печенье и белые колонны, это ещё и глисты, босые ноги, грязь грунтовых дорог.

Шутовство наших политиканов выпячивать так же не обязательно, ибо у власти свои странные законы развития. Идентичность отнюдь не то, что на поверхности, её не установить путём опросов, она не может превратиться в стереотип. Её создаёт не то, что лежит на виду всегда и везде, а тщательно скрываемые крайности. Её питает не преходящее, а качества, прошедшие испытание временем, потому что они связаны с чем‐то неподдельным. Она лежит очень глубоко. Во всей полноте она ведома одному Богу, но среди тех, кто взыскует её, ближе всех к ней приближается художник.

Лучшая американская проза всегда была региональной. Условно, её подъем происходил от Новой Англии через Средний Запад к Югу. Она проникает туда и приживается дольше всего там, где есть общее прошлое, чувство родства и возможность читать сказку при свете Вселенной. Юг по всем этим показателям ещё имеет фору. Правда, она, будучи не велика изначально, тоже стремительно сокращается. Но в ней хватит энергии питать великую литературу, если нашим, коренным и недавним, жителям хватит ума пестовать её в себе.

Каждый серьёзный автор укажет на неё пальцем, правда, ощущая её в не одних и тех же точках. Когда Национальная книжная премия досталась Уокеру Перси [39], журналисты спросили его, почему на Юге так много хороших писателей?