"Фантастика 2024-39". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 1125

Ергес понял, что сейчас последний путь к спасению будет отрезан, и со всего маху ударил харчевенника головой в живот.

Дух из Горхана вылетел со свистом, и они вдвоем кубарем выкатились из зала.

Последней запомнившейся бортнику картинкой был рыжий Вырвиглаз, крадущийся по придвинутому к стене столу. Из-под рыжих усов поблескивали оскаленные клыки, острие ножа мелькало в пальцах, устремляясь то к потолку, то к полу.

— Куда! Воровское семя! — заорал хозяин харчевни. — Держи!

Он попытался уцепиться за одежду Ергеса, но парень вскочил на ноги, для верности припечатав кулаком в распяленный криком рот. Слова Горхана захлебнулись бульканьем. Ергес перепрыгнул через него и, пробежав чадную, жаркую кухню, вырвался в промозглую сырость осеннего вечера.

Совсем рядом, в двух шагах, подбадривали друг друга окриками стражники. Ергес затаился за углом лабаза, а когда они скрылись в доме, одним прыжком махнул через плетень. И помчался к Ауд Мору, полной грудью втягивая стылый воздух.

Он не видел, как стражники киданули под ноги Добрецу вторую скамью. Веселин попытался ее перепрыгнуть, но зацепился носком сапога и упал. Тут же сверху навалились арданы, замелькали кулаки. Сбитого с ног лесного молодца били с усердием, вымещая обиду за первоначальный испуг.

Крыжак метнулся в кучу-малу, замахиваясь ножом. И тут ему на плечи котом-переростком, чудищем из северных дебрей — клыканом, слетел Вырвиглаз. Его клинок ударил дважды, почти без промежутка.

Веселин зарычал от боли, выгнулся, выплюнул на бороду кровяной пузырь:

— А-а, сука арданская!

Вырвиглаз пырнул еще раз. Оскалился страшно — стрыгай бы увидел, напугался. Опять замахнулся:

— Сдохни, мать твою через плетень…

Бросив нож, Крыжак с силой откинулся, падая навзничь, ударил ардана спиной о стену. Закинул руки назад, попробовал поймать Вырвиглаза за голову, чувствуя, как с каждой вытекающей капелькой крови уходит собственная жизнь.

Подскочивший пузатый десятник с размаху пнул веселина поддых. И второй раз, разбивая губы, по лицу.

Вырвиглаз вскочил — сгорбленный, нож острием вперед в опущенной почти до колена руке. Опасливо отшагнул от Крыжака.

Но тот уже не шевелился.

Избитого, но еще сопротивляющегося Добреца скрутили вчетвером, стягивая локти ремешком за спиной.

— Что ж ты, братка, — с трудом переводя дыхание, возмутился десятник, — сам говорил — живыми брать, живыми?

— Да хрена ли нам с двумя делать? И один сгодится, — махнул рукой Вырвиглаз, выпрямляясь. — Сопляка отпустили?

— А то!

— Вот это здорово. Теперь он нам главную добычу приведет. Самого Живолома.

— Чой-то я не пойму, братка, что он так тебе взнадобился?

— А не простая птица. Видал бы ты, как трейговский капитан его словить хотел. Да не сдюжил. А мы, братка, и сами с усами…

Вырвиглаз запрокинул голову и хрипло рассмеялся.

Глава 10

К нижнему течению Ауд Мора тенистые дубравы трегетренского левобережья сменяются степным привольем Повесья. Простор! Скачи где хочешь. Лишь не забывай объезжать широкие извилистые балки, заросшие непролазным терном и шиповником — гледом и шипшиной по-веселински. Да не влети со всего маху конем в скрывающиеся под сплошной желтовато-зеленой скатертью ряски старицы — дно вязкое, илистое. Да не нарвись на сурчиное поле. К слову сказать, сурков в Повесье тоже по-своему кличут — байбаками.

В том месте, где стая байбаков решила поселиться, скакуна лучше всего на шаг перевести. Не ровен час, провалится копыто на скаку, полетят кубарем через голову конь и всадник — добро, если шеи и один, и другой не сломят. А так — вольному воля. Отпускай поводья.

Но и ровной веселинскую степь никто не назовет. Просто язык не повернется. Холмы да буераки, пригорки и логи, обрывистые берега узких речек, притоков Отца Рек. И так — пока не встанут вблизи окоема горы Грива. Приземистые, пологие, заросшие грабняком, а ближе к вершинам и ельником. У их подножия и славный город Весеград приютился.

Обилие вольной земли — захотел, бери да распахивай — давало королевству Повесье силу и надежную уверенность в завтрашнем дне. Выпасаемый на изобильных травами лугах скот составлял гордость и основу воинской мощи. Ибо любимейшим животным был у веселинов конь. Даже молились здесь не Огню Небесному, как в Трегетрене, и не Пастырю Оленей, как в лесистом Ард'э'Клуэне, а Матери Коней.

Славные скакуны вырастали на сладких травах Повесья. Карие и серые в яблоках, вороные и гнедые, рыжие и буланые. Тонконогие, с крепкими маленькими копытами и длинными шеями. Сильные и неутомимые в походе. Понятливые и злые в бою. Старики утверждали, что ведут начало табуны от сидских скакунов, захваченных в бою еще в незапамятные времена Войны Обретения.

Веселины не прятали свое богатство от соседей. Торговали конями и с Трегетреном, и с Ард'э'Клуэном, в Приозерную империю табуны гоняли. По меньшей мере раньше, до Последней войны и запрета императора Луция на торговлю с северными королевствами. Но как ни пытались лошадники этих земель развести веселинскую породу у себя, им не удавалось. Не получалось, и всё тут. Нет, жеребцы исправно крыли маток. Те в урочный час приводили хорошеньких, здоровых жеребят. Молодняк подрастал, набирал силы и резвости. Но… Той силы, резвости, понятливости и преданности хозяину, что были в избытке у выросших в Повесье лошадей, их потомки, увидевшие свет в чужедальних краях, не получали. А веселины только посмеивались в бороды. Или секрет какой знали? Знали и никому не говорили. Или вовсе не было никакого секрета, а просто — трава, вода и воздух Повесья.

Правда, приедь кто пожить в ватаге лошадников на повесских землях, очень скоро разобрался бы, что выводились у них в табунах и не очень резвые, и не шибко разумные животные. Настоящих скакунов, сесть на какого любой король или воинский начальник почтет за величайшую милость, находилось один на десяток. Счастье, коли больше. Счастье и огромная прибыль табунщикам и всему роду. Таких коней называли милостными. И тому названию давали несколько объяснений. Во-первых, величайшая милость Матери Коней, защитнице и покровительнице лошадей и тех людей, кто жизнь с ними связал. Во-вторых, красивый, разумный помощник каждому мил — и вождю рода, и простому воину, и табунщику, и купцу. А в-третьих, частенько вожди веселинских родов, награждая верных соратников славным конем, тем самым являли свою милость людям.

Не всякий скакун рождался и вырастал милостным. Коней, к которым не столь добра Богиня, веселины звали сумными — от сумы или вьюка. Вроде и не способны ни на что большее, кроме как вьюки возить. Но, вопреки обидному названию, ездили на сумных лошадях и верхом — простые воины, дружинники вождей небогатых родов, сами же табунщики, простой люд.

А кроме милостных и сумных, различали в Повесье еще товарных, или поводных, лошадей. Этих уже и конями никто не звал, только лошадью. Их рождалось немного — одна-две на десяток жеребят. Выделялись поводные лошади крепкой костью, большой силой да малым разумом. Учить их под седло заездчики считали себе дороже и приучали только к повозкам. В конце концов, кто-то же должен и телеги тягать. Не всем же королей возить.

Но запримеченный Прискором жеребчик-двухлеток, похоже, годился под седло самого вождя вождей Властомира. Или любого из приближенных к нему бояр, навроде Зимогляда, королевского дядьки. Либо Беримира, ведавшего в Весеграде казной и расходами.

Светло-рыжий, почти золотой, а в лучах солнца так и совсем литая игрушка, подобная фибулам, какими скрепляют отвороты плащей на груди родовитые мужи. Высокая холка, сильная, самую малость седловатая спина, сухие ноги с длинными бабками. Шея тонкая и гибкая, увенчанная широколобой горбоносой головой. На вольном выпасе, в табуне жеребят-ровесников, Золоток, как прозвали его табунщики, выделялся непринужденной легкостью движений, поразительной резвостью и недюжинным разумом. Даже для коней, почитавшихся в Повесье едва ли не как священное животное.