"Фантастика 2024-39". Компиляция. Книги 1-20 (СИ) - Русанов Владислав Адольфович - Страница 1060

Любопытно, как обстоят дела со взаимовыручкой у перворожденных? Почему-то нутряное чутье подсказывало мне, что не лучше. Надо будет как-нибудь на привале расспросить Мак Кехту о легендах и преданиях ее народа. Если гордая сида согласится поведать сокровенные истории одному из грязных салэх.

Вот такие невеселые мысли ворочались в моей голове, пока руки делали дело. А именно — рыли яму. Лопаты я с собой не прихватил — ну, не подумал старый дурень, что кого-то из спутников хоронить придется. Поэтому копать пришлось топориком, хоть сердце кровью обливалось — славное лезвие, тупить о щебень непорядок. Да что поделаешь? Топору я помогал кривым, плоским корнем, найденным неподалеку, и голыми ладонями. Понятное дело, глубоко яму таким манером не отроешь, но я справился. Почти по пояс. Этого достаточно, чтобы уберечь тело от лесных хищников. Ну, положим, от них у меня еще уловка имеется. Накидаю поверх могильного холма углей потухших из костра и чего-нибудь из Желваковой одежонки. Запах дыма и человеческого тела мелкое зверье отпугнет, а крупных хищников по лесам не так уж много водится. Пришла пора укладывать тело. Дно погребальной ямы арданы обычно устилают цветами или душистыми травами. Где добыть и то и другое посреди дикого леса осенью? Я решил, что срезанные листья папоротника с успехом заменят цветочное ложе. В конце концов, не должен Желвак обидеться. Для меня он такого не сделал бы.

Умостив мертвеца, как положено, я быстро закидал яму рыхлой землей, утрамбовал маленько, рассыпал принесенные загодя древесные угли. Вот и все.

Не худо бы какую-нибудь молитву Сущему Вовне вознести, да позабыл я их все. К тому же арданы восславляют Пастыря Оленей и молитвы возносят именно ему. И хотя разумом я понимал, что это всего лишь ипостась Сущего Вовне, другое имя, душа противилась, словно понуждаемая совершать богохульство.

Лучше постоять, закрыв глаза, и помолчать. Поразмышлять о скоротечности земной жизни, отягченной бременем грехов.

Громко хрустнула сухая веточка под чьей-то ногой, отвлекая меня от раздумий. Гелка? С нее станется ослушаться моего запрета и прийти просто проверить — все ли в порядке. Видно, показалось, что я слишком долго копаюсь.

Я открыл глаза… и остолбенел. Вот так и начинаешь серьезнее относиться к таким выражениям, как «челюсть отвисла». Раньше я не верил, что это возможно. Не верил, пока не ощутил безвольно открывающийся рот. Прямо на меня из лесной чащи пер тролль.

Высоченный — стоп десять, не меньше, росту. Впереди противно колышется жирное пузо, покрытое грязно-серой короткой шерстью. Покатые плечи увенчаны неожиданно маленькой головкой с лягушачьим ртом и единственным глазом посреди лба. Короткие руки (или лапы?), вряд ли способные обхватить брюхо, забавно покачивались в такт шагам кривых, болыпестопых ног.

Забавно?

Это, наверное, не я подумал, а какой-то другой Молчун, храбрый и хладнокровный. Я-то ничего веселого или любопытного в приближающемся чудовище не находил.

В охотничьих байках, коих наслушался я за свою жизнь великое множество, ничего про кровожадность троллей не упоминалось, но не говорили они также о добродушии или любви к людскому племени. Да откуда там любовь? Глянешь и сразу ясно: если какая и есть, так только к мясу человеческому.

Я серьезно подумывал о том, чтоб задать стрекача через кусты. И рванул бы куда глаза глядят, когда бы не предательская слабость в коленках — шагу не шагнуть. Об обороне не могло быть и речи. Что мой топорик против эдакой туши?

Тролль остановился, сложил лапы на груди. Только теперь я заметил его спутника.

Это еще что за чудо?

С виду человекообразное. Ростом чуть пониже меня будет. Колтун серых — не разбери-поймешь какой масти были раньше — волос, борода до половины груди, все тело обмотано обрывками бурых и черных шкур.

Лесовик?

В них я не верил, как не верил в бэньши, анку, водяного деда и, до сегодняшнего дня, в троллей.

Лесовик не лесовик, а существо, знакомое с оружием. В левой руке лохматое чудо держало дротик наконечником вниз, к земле. Такие же точно я видел у перворожденных из отряда Мак Кехты.

Незваные пришельцы молча рассматривали меня. Ну-ну, что интересного нашли? За одно то спасибо, что сразу сожрать не норовят.

Эх, попытаться бы собрать Силу… Но первая, несмелая, попытка ясно дала понять — сегодня не мой день. Нечего и думать о сосредоточении и концентрации, когда снеговой ком тает под ложечкой, а сердце готово выпрыгнуть, проломив ребра.

Тогда, со стуканцом, все было по-другому. Испуг испугу рознь. Один дает силы горы своротить голыми ладонями, а другой — лишает воли, парализует.

Тролль издал протяжный стон, перешедший в неприятное бульканье, а затем неожиданно чистым голосом — так мог бы говорить проповедник или, на худой конец, странствующий сказитель — пропел:

— Не бойся, человек!

От неожиданности я тряхнул головой и, кажется, «экнул», как баран.

— Не бойся, — повторил тролль. — Тебе ничего не угрожает.

Я вновь не нашел достойного ответа и лишь пожал плечами.

— И твоим спутницам тоже, — добавила серая махина, а лохматый сделал полшага вперед, пристально шаря взглядом по моему лицу.

— Что… что вам нужно? — жалко проблеял я. Голос совершенно не слушался. Если тролль знает, что я не один, да еще не со спутниками, а со спутницами, сколько же они следили за нами, оставаясь незамеченными? Стало быть, хрустнувший сучок — не случайность, а знак нарочно для меня, чтобы не напугать? Это обнадеживает.

— Я хотел бы… — начал тролль, но его спутник снова шагнул вперед:

— Молчун?

Загрызи меня стрыгай, я узнал этот голос! Как же давно это было!

Ночь. Мороз. Треск прогоревших поленьев в остатках костров. В воздухе — острый запах гари и свежепролитой крови. И пропитанный горечью хриплый голос:

— Врачуешь ли ты раны души, Молчун? Сегодня я убил родного брата.

Быть того не может!!!

Человек не способен выжить в лесу в разгар морозов, какие обрушились на холмы в предбеллентейдовские дни. Не морочат ли мне голову неким наваждением?

Черты лица замершего предо мной лесовика-лохмача казались смутно знакомыми. Вот если бы не спутанная, наполовину седая борода, скрывающая губы и подбородок… А еще пару лун нечесанные патлы легли на лоб и брови.

А вот глаза те же. Серые, упрямые и решительные, перед которыми заробел Лох Белах, со всем своим воинством. Вернее, глаз. Один. Правый. Потому что левое веко набрякло синюшной, нездоровой припухлостью и тяжело свисало вниз, давая разглядеть между сблизившимися ресницами лишь узкую полоску белка.

— Сотник?

Лесовик кивнул. К уголку здорового глаза потянулись тоненькие морщинки. Если улыбка и появилась, то все равно потонула в зарослях бороды.

— Да. Так меня звали на прииске.

— Ты… Ты живой?

О выдал! Глупее вопроса придумать трудно. Но Сотник понял мое замешательство. Протянул руку:

— Можешь потрогать.

Его рукопожатие оставалось таким же крепким, как и полгода назад.

Вот что интересно. Знал-то я человека всего ничего: осень и зиму да весеннего месяца березозола маленькую толику, потом долгое время считал его погибшим и вот радуюсь встрече, словно родного брата повстречал. Аж слезы на глаза навернулись. Да и то сказать: а обрадуюсь я так встрече с Динием, которого и в лицо успел позабыть? Что у нас с ним общего, кроме родителей?

— Здесь Гелка, — по-дурацки улыбнувшись, ляпнул я. Вряд ли он помнит девчонку, которую избавил от надругания и смерти…

Но Сотник кивнул:

— Я знаю.

Странное чувство охватило меня. Навроде того, когда хочется почесаться, а руки связаны. Рассказ о выпавших на нашу с Гелкой долю злоключениях так и рвался с языка. А облечь его в слова и связные фразы оказалось непосильной задачей. Эх, Молчун, Молчун… Как же ты собрался ученых в Вальоне поражать своими историями? Одно дело в уме, сам с собою, разговаривать, а совсем другое — вслух. Как говорят поморяне — две большие разницы.