"Зарубежная фантастика 2024-8". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Блэйлок Джеймс - Страница 263

— Прышелитц! — возопил он, заваливаясь на спину. — Чортов прышелитц!

В соседнем купе подняли оконное стекло. «Бринсинг!» — крикнул кто-то. В зыбкий утренний сумрак высунулась чья-то голова. Послав подальше осторожность, Пьюл высунулся и сам — на него глядел Лэнгдон Сент-Ив, от потрясения лишившийся дара речи. Поезд дернуло; Пьюл метнулся к двери. Торговец визжал, не переставая. Хасбро уже бежал к его купе, но Пьюл вцепился в ручку и распахнул дверь прямо у него перед носом, да еще и навалился плечом, рассчитывая свалить слугу Сент-Ива одним ударом. В соседнем купе, оказавшемся как раз за его спиной, сидела хрупкая пожилая женщина, не сводившая округленных в ужасе глаз с грязных бинтов на голове Пьюла. Ноги она поставила на низенький дорожный чемодан, вне сомнения, слишком тяжелый, чтоб поднять на багажную полку.

Пьюл мигом шмыгнул в ее купе, обеими ногами уперся в дверной косяк, потянул на себя чемодан старушки, вырвал из-под ее ног и выволок в проход, кляня их всех на чем свет стоит — и чемодан, и его владелицу, и Сент-Ива. И лишь подперев чемоданом распахнутую дверь, сообразил наконец, что усилия не стоят затраченного времени. Ругнувшись еще разок на прощание, Пьюл рванул в конец вагона и перемахнул в следующий, где слегка замедлил бег, мучительно соображая, куда, черт возьми, человеку спрятаться в движущемся поезде.

Деревья и луга проплывали мимо. «В крайнем случае, решил Пьюл, — придется прыгать». Лучше прямо сейчас, до того, как преследователи распутаются с дверьми и чемоданом. Никому из них и в голову не придет, будто он настолько взбешен, чтобы решиться на такое. Однако деревенский пейзаж летел мимо с изрядной скоростью — слишком опасно. Пьюл пробежал следующий вагон насквозь, потом еще один и угодил в третий класс. Этот вагон с двумя параллельными рядами деревянных скамей, установленных по ходу движения поезда, пустовал, если не считать единственного пассажира — мужчину в высоченной шляпе, клевавшего носом у прохода.

На коленях у этого типа стоял типичный ящик Кибла, и от этого зрелища Пьюл едва не задохнулся. Ему даже пришлось вцепиться в спинку скамьи, сражаясь с жестоким приступом головокружения. Что это могло значить? Какие жуткие игры затеяла фортуна, бросая ему в лицо эту перчатку?

За спиной нарастала лавина криков, а с ними и треск ломавшихся досок. Если не поспешить, все пропало, и виноват в этом будет он сам. Пьюл огляделся, едва дыша. Под сиденьями скамей разместились металлические багажные ящики разной степени сохранности. Он вцепился в свободно болтавшийся металлический пруток и начал его выкручивать, ожидая вот-вот услышать стук распахнувшейся двери и новую волну криков или того, что человек с ящиком — вполне вероятно, верный союзник Сент-Ива — проснется и отрежет ему путь к отступлению. Железный прут звякнул об пол. Пьюл схватил его, когда спящий уже начинал поднимать голову. Мужчина с ящиком на коленях едва успел разлепить один глаз, когда Пьюл хряснул его прутком по лбу, точно цепом, испустив протяжный вопль. Железо врезалось в голову мужчины и, кажется, застряло в ней, словно деревянная ложка в пудинге. Пьюл выпустил прут из рук и выхватил ящик с колен повалившегося вперед мужчины. Позади громыхнула дверь, и Пьюл без промедления бросился дальше, гигантскими прыжками пронесся по оставшимся вагонам, пока, оказавшись в тамбуре, не угодил в прохладные объятия утра. Дальше бежать уже было некуда. Он вжался спиной в дверцу, намереваясь удерживать ее, пока есть силы. Преследователи с воплями колотили с другой стороны, мимо Пьюла пролетали овцы на дрейфующих назад лугах.

Входя в плавный поворот, состав чуть сбросил скорость, и алхимик наконец решился. Зажмурившись, он катапультировался из летящего вагона, завывая, врезался в высокую траву и докатился до самого края пруда, к изумлению мирно пасшихся там овец. Полежал немного, воображая повреждения, нанесенные падением его селезенке или печени. Подвигал конечностями и ощутил себя совершенно целым. Ужасно гордый собой, Пьюл поднялся и зашагал через пастбище с видом человека, довольного проделанной за день работой.

Хромая по обочине дороги, он с удовольствием представлял, как взвился бы Сент-Ив, если бы Пьюл и вправду вернулся в Харрогейт для нового налета на усадьбу. Художник назвал бы это завершающим штрихом. Но ясно же, что такой «штрих» излишен. Героизм легко мог обернуться тяжелыми потерями, и Пьюл решил, что никто и ничто — ни Нарбондо, ни Сент-Ив, ни жажда мести — не лишат его столь виртуозно завоеванной награды. Краткий миг прозрения обратил злосчастную поездку в подлинный триумф.

Алхимик остановился изучить доставшийся ему ящик: почти неотличим от того, что днем ранее был отобран у Кракена. Все треклятые ящики Кибла одинаковы. Неужели там второй изумруд? Или даже сам легендарный гомункул?

Пьюл осмотрел медную трубку в крышке и ту штуку сбоку, что выглядела как небольшая заводная ручка. У ящика Кракена подобных особенностей не имелось; впрочем, их наличие ни в коей мере не прояснило природы содержимого. Вполне возможно, они обеспечивали поступление воздуха, необходимого для дыхания заточенного внутри существа. Сообщала ли рукопись Оулсби о теперешнем местопребывании гомункула? Отыскал ли его Сент-Ив? Голова Пьюла уже шла кругом от безответных вопросов. Только одно казалось неоспоримым: в его руки попал один из ящиков Кибла, содержащий некую тайну — вполне возможно, весьма ценную. Пьюл владеет им сейчас и собирается владеть в будущем. Если дела пойдут совсем плохо, если все планы Нарбондо обернутся ничем, у Пьюла останется при себе ящик — столь необходимый джокер в игре, где все тузы на руках у горбуна. Цокая копытами, сзади его догоняла впряженная в телегу лошадь, и Пьюл шагнул ей навстречу, а утреннее солнце светило ему самым дружелюбнейшим образом.

Еще никогда Билл Кракен не чувствовал себя такой скотиной. Ему случалось, конечно, совершать в жизни всякие мерзкие вещи — грабить могилы или вылавливать карпов из чужих водоемов; он бывал пьян чаще, чем трезв; торговал подтухшими кальмарами; прогорел на продаже горячего пива с полынью; умеренно успешно впаривал народу вареный горох, а год спустя после расставания с Оулсби целых два месяца жил исключительно честно: собирал собачье дерьмо и сбывал в дубильни, чем и зарабатывал на пропитание, — если, конечно, постную похлебку из капусты с куском черного хлеба можно счесть таковым. Но и худшие моменты после гибели бедняги Себастьяна представали просто пустяками по сравнению с бездной, в которую он провалился за последние пару дней. Он предал всех, кто удостоил его дружбы. Продал ни за грош. Даже ни за пригоршню гороха.

В сердцах Кракен обрушил кулак на собственный висок и погрузился в самоуничижение. Все это выпивка виновата, крепкая выпивка: она сводит человека с ума. От этой правды отвернуться невозможно. Но ведь полное отсутствие выпивки производит тот же эффект, так? Он облизнул сухие губы — язык словно перьями оброс. Вытянутые перед собой руки непроизвольно тряслись. Тогда Кракен уселся на них и сгорбился на табурете в углу лаборатории Нарбондо. Еще он краем глаза видел всякие вещи — такое, чего не следовало видеть. Ужасные вещи, иначе не скажешь. Или вещи, которые обязательно привели бы к нему, к неизреченному ужасу. Таким трезвым он не бывал целую неделю, да что там — месяц!

Сейчас, косясь левым глазом на то, что лежало на мраморной столешнице не дальше пятнадцати футов от него, он думал, как это выглядело бы, будь он пьян. Будь у него хоть полшанса, он постарался бы раскопать суть дела, дойти до истины. Кракен похлопал себя по карману куртки — Эшблесс на месте, с дыркой от пули и всем прочим. Проблема с философами одна: с практическими советами у них плоховато. Проку от них в его нынешних обстоятельствах почти никакого. Лучше бы книга была пуста и содержала под обложкой хотя бы пинту джина.

Кракен размял пальцами веки закрытых глаз и не стал их поднимать. Время тянулось ужасающе медленно. Ему вспомнилось, как с полтора десятка лет тому назад он выволакивал из открытых гробов мертвецов, с виду немногим милее, чем эта груда костей на столе. Лучше б у него глаза вырвали. Может статься, это еще впереди. Его поколотили, но это не смертельно. Поколачивали и прежде. И ужасов он в свое время тоже навидался, только больше ни на что подобное смотреть не хотел. Ведь бросил же он торговлю кальмарами, когда эти тонконогие холодные твари заселили его сны.