"Зарубежная фантастика 2024-8". Компиляция. Книги 1-22 (СИ) - Блэйлок Джеймс - Страница 240

— На чем я остановился? — спросил он у игрушечника. — Меня на мгновение…

Он медлил, притворяясь, что подбирает слово, затем нарочито громко произнес:

— …отвлекли.

— Вы как раз собирались сказать: «Всего хорошего», — сухо обронил Кибл. — Мой ответ вы уже выслушали. Обсуждать больше нечего.

— Ну, я полагаю, действительно нечего. Да я их и не люблю, обсуждений этих. Напрасная трата времени. Миленькая у вас дочурка. Соблазнительная, можно сказать. У вас три дня на раздумья.

— Мне не нужны три дня.

— Скажем, до четверга. И постарайтесь сохранять трезвость. Это дело потребует от вас всех усилий, чем бы ваши раздумья ни кончились, — с этими словами Дрейк поднял трость, аккуратно сбил с головы Кибла ночной колпак, повернулся и зашагал к распахнутой двери. Вскарабкавшись внутрь ожидавшего брогама[29], он отбыл.

Кибл стоял неподвижно, словно вся кровь в его теле вдруг отвердела. Шея и лицо горели. Не поворачиваясь, он подцепил колпак со столика в прихожей, куда тот упал. Наверху гулко захлопнулась дверь. Неужели Дороти слушала? Видела ли она, как уезжал Дрейк? Кибл поднял голову, растянув рот и в вымученной улыбке. Лестница была пуста. Натянув колпак, он потянулся к моржовому бивню. Тут и раздумывать не о чем. Конечно же Дрейк блефовал. Он не посмеет сунуться сюда вновь, а в противном случае пожалеет. Рука Кибла, поднесшая к губам бивень, заметно дрожала, и он отложил его обратно, не закупорив. Какое ему дело до чьих-то угроз? Еще с минуту он простоял в задумчивости, а потом зашлепал вверх по лестнице обратно в кровать.

V

ТЕНИ НА СТЕНЕ

Окутывавшая кладбище Хаммерсмит тьма была исключительной. Ни единой звезды не мерцало на затянутом тучами небе, а редкие газовые фонари, горевшие в овальных каменных нишах разбросанных там и сям склепов, не освещали ничего, кроме стайки очумелой мошкары, вылетавшей из темноты, тупо носившейся вокруг пламени и снова исчезавшей в ночи. Тяжелый речной туман придавил землю, старые тисы и ольхи, чьи кривые ветви, затеняя дорожки, роняли влагу на шею и плечи Уиллиса Пьюла, неуклюже давившего ногой на край лопаты. Выругавшись, он поднял воротник пальто.

Замшевым перчаткам пришел конец, а на ладони, прямо под большим пальцем, грозил прорваться пузырь мозоли величиной с пенни.

Пьюл всмотрелся в лицо напарника. Этот человек вызывал в нем двойное отвращение: во-первых, из-за крайней нищеты, а во-вторых, из-за тупоумия. Лицо его не выражало ровным счетом ничего. Хотя нет, не совсем. В нем читался страх, а иногда, стоило вдруг ветке скрипнуть над головой или зашелестеть листве, щеки напарника начинала сотрясать дрожь ужаса. Усмехнувшись, Пьюл поднял левую ступню и резко надавил ею на лопату. Нога соскользнула, лопата ушла в землю всего на дюйм-другой и завалилась набок.

В такой работе есть что-то крайне безвкусное, но сегодняшнюю добычу нельзя было доверить одному землекопу. Отчего в таком случае именно Пьюл орудует второй лопатой, а не сам Нарбондо, Пьюл затруднился бы ответить. Если их застанут здесь, можно ничуть не сомневаться, что доктор со своей двуколкой немедленно исчезнут и Пьюлу придется объясняться с констеблем в одиночестве.

Ничего, однажды это изменится. Пьюл попытался сквозь мрак разглядеть дома на Паллисер-роуд, но стволы деревьев уже за десять футов отсюда начинали расплываться в призрачном тумане, а слабый свет его лишь наполовину открытого фонари, казалось, делал окружающие надгробия и склепы даже более темными и расплывчатыми, чем прежде.

Внезапный бой далеких часов, басовитый и печальный в тумане, заставил Пьюла вздрогнуть и выронить лопату. Улыбка порхнула по губам и глазам его напарника, но тут же исчезла, сменившись привычным выражением вялого равнодушия. Кипя от злости, Пьюл подобрал лопату, ухватил у основания ясеневого черенка и с силой вонзил в грязь. Лезвие ушло вглубь лишь на несколько дюймов, где встретило отпор от крышки гроба, отозвавшийся в обеих руках Пьюла внезапной резкой болью. Дернувшись, Пьюл опрометчиво вскрикнул и снова уронил инструмент.

Его напарник, ни разу не промахнувшись, отгреб землю с крышки ящика. Лопата скользила по дереву вдоль и поперек; скрежет казался неестественно громким в суровой тишине. Свою лопату Пьюл так и оставил в земле. Хватит с него.

Он вновь нагнулся над могильным камнем, разбитым в куски годы назад и наполовину скрывшимся под грязью и мхом. Некоторые куски бесследно исчезли. Самый крупный обломок, около квадратного фута, покрывали глубокие, угловатые буквы, складывающиеся в окончание фамилии: «…КОТТ», а ниже виднелись цифра восемь и скрытое лозой плечо вырезанного в камне скелета. В гробу лежали останки Джоанны Сауткотт. Ее сын-притворщик, сам уже почти труп, в пляс пустится от радости при виде ее изъеденных червями костей. С точки зрения Пьюла, один рассыпающийся скелет мало чем отличался от другого такого же.

Гроб, пробывший в земле изрядное количество лет, выглядел на удивление прочным; только один угол вроде бы уступил постоянной сырости и подгнил; дерево расползлось по линии волокон на длинные, дряблые щепки. Напарник Пьюла сполз в яму поближе к изголовью и окопал ящик, чтобы суметь ухватиться за края, вслед за чем рывком его приподнял.

Пьюл тоже вцепился в гроб, пытаясь вытянуть повыше из ямы. Низ проклятого ящика оказался мокрым, пальцы вязли в липких кусках грязи пополам с насекомыми. Гроб начал выскальзывать из рук Пьюла, затем вдруг осел с пронзительным треском, и нижние доски раздались посередине, извергнув поток мусора, засыпавшего лицо напарника в яме. Из днища гроба выскользнул обернутый в грязно-белую ткань костяк и неуклюже перевалился на бок. Складки гнилого савана разорвались, явив миру длинные пряди спутанных волос и давно истлевшее лицо покойницы. Обрывки плоти свисали со скул, будто грибы на трухлявом стволе, и желтоватая кость под ними тускло блестела в свете фонаря.

Пьюл застыл как вкопанный, держа в руках по обломку гнилых боковин. Напарник в разрытой могиле, казалось, задыхался. Лицо его, отвернутое в сторону от весело оскаленного черепа, покраснело и словно вспухло. Огромным усилием воли он сохранил спокойствие, юзом выбрался из-под жутких останков, отполз в сторону на несколько драгоценных дюймов и очень медленно и целеустремленно выбрался из ямы. А затем, не обронив ни слова, спокойно и твердо зашагал прочь, к освещенным склепам вдали, и наконец растворился в тумане.

Сперва Пьюл подавил желание окрикнуть его, потом — позвать на подмогу Нарбондо. Раскатав на земле брезент, он стиснул зубы, сполз в яму и обхватил укутанный в саван скелет. Он переправил его наверх, обернул тканью и потащился, волоча сверток по мокрой траве, в сторону дороги, обходя источники света и натыкаясь на могилы. Оставшийся позади зияющий черный прямоугольник раскопа скрылся в тумане, поглотившем в скором времени и размытый желтый огонек прикрытого заслонкой фонаря.

Билл Кракен очнулся в чужой кровати. Быть того не может. Он ни на секунду не верил, что находится в собственной убогой комнатушке. Он ощущал приятную легкость, словно парил в нескольких дюймах над постелью, а в ушах его стоял неровный шум, напомнивший о холодной ночи, которую он провел как-то ранней весной в здании консервной фабрики на речном берегу в Лаймхаусе. Но это не Лаймхаус. И ему было очень тепло и уютно под стеганым пуховым одеялом, каких он не видел уже лет пятнадцать, не меньше.

Голова казалась громадной. Дотронувшись до лба, он обнаружил, что тот обмотан бинтами, словно у египетской мумии. В груди чувствовалась тупая боль, точно туда лягнула лошадь. На маленьком прикроватном столике лежала знакомая книга. Он узнал потрепанный охристый переплет, длинный кусок которого заворачивался сам по себе, будто у кого-то имелась неврастеническая привычка крутить его большим и указательным пальцами во время чтения. То были «Сообщения о лондонских философах» Уильяма Эшблесса.