Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода) - Парамонов Борис Михайлович - Страница 185

Пора вернуться к российским делам, как они предстают в нынешней ситуации. Тут снова вспомним цитированную уже статью Майкла Уайнса - московского корреспондента Нью-Йорк Таймс. Основная его мысль - о глубочайших сдвигах, происшедших во всей мировой политике после 11 сентября. Он пишет:

Для того, чтобы понять, как глубоки эти тектонические - и непредвиденные - сдвиги, нужно прежде всего посмотреть на Москву. Не будет преувеличением сказать, что события 11 сентября могут содействовать тому, чего не могли добиться ни Петр Первый, ни Екатерина Вторая, ни Ельцин: в первый раз за тысячелетие российское государство бросило якорь на Западе. Потрясши представление о США как единственной ныне сверхдержаве, способной собственноручно построить глобальную стабильность и процветание, эти события сняли главное препятствие для окончательной интеграции России с Западом.

Далее Уайнс предоставляет слово Дмитрию Тренину - московскому сотруднику Фонда Карнеги и автору недавно вышедшей книги «Конец Евразии»:

Тренин сравнивает нынешнее положение России с английским после Второй мировой войны. Англичане с опозданием, но признали, что Великобритания больше не империя и не может проводить глобальную политику вне союза с Америкой. События 11 сентября, говорит Тренин, дали России уникальную возможность с полным соблюдением престижа забыть о своем великодержавном прошлом и принять новую, разумно требуемую позицию: важного, хотя и не главного члена нового западного союза, простирающегося от Ванкувера до Владивостока.

«Это нам Бог послал - такую возможность повернуться лицом к Западу в ситуации, когда Запад, Россия и Китай стоят на одной позиции»,- заканчивает Тренин. Произошла трагедия такого масштаба, который был немыслим после окончания холодной войны. Но если это приведет нас к более реалистическому видению самих себя и окружающего мира, то это будет поистине историческим поворотом».

Сколько мне помнится, подобные слова, принадлежащие тому же Дмитрию Тренину, я уже видел в российских комментариях - кажется даже, на сайте Радио Свобода. Но воспроизвести их еще раз не помешает: они звучат поистине музыкой для русского сердца, тем более для русского, живущего на Западе. Пора, давно пора переходить на паровое отопление, как написал Зощенко в рассказе о том, как бюрократы не могли найти родительный падеж множественного числа слова «кочерга». А ведь сколько русских все еще эту кочергу склоняют.

Хочется сделать, однако, одно замечание по поводу статьи Майкла Уайнса. Это неверно, что Россия сейчас впервые круто развернулась лицом к Западу. Во-первых, она уже была в союзе с Западом и в 1914 году, и в 1941-м. А это значит, во-вторых, что такой союз может оказаться и временным.

Тем не менее сейчас, судя по всему, такой союз снова состоится. И здесь важнейшее - позиция российского президента. Его нынешнюю линию нельзя не одобрить, почему и захлебывается от восторга московский корреспондент Нью-Йорк Таймс.

Вот это и есть наша главная сегодняшняя тема: политика против идеологии. Отношение к Путину у многих, у очень многих определялось неким идеологическим априори: он человек из КГБ. А это слово во всем мире вызывает ассоциации не вовсе приятные.

Незабываема одна черта из прошлого Владимира Путина: по его собственным словам, он пошел в пресловутые «органы» под влиянием фильма «Щит и меч»; надо думать, под обаянием чар актера Станислава Любшина (скольких же чекистов породил, должно быть, еще более обаятельный Вячеслав Тихонов - знаменитый Штирлиц). Вся эта шпионская романтика на киноэкране весьма занимательна и может вскружить голову подростку. Да и действительно, внешняя разведка - это же не пытки и расстрелы в подвалах Лубянки. Но тут есть другая деталь, и главнейшая, действующая подспудно, в бессознательном, то есть самым верным способом: Штирлицы они хоть и суть наши советские люди, но форму-то носят немецкую. «Ах, если б вам служить на суше, да только ленточки носить!» - пел Окуджава. Дело не в форме, конечно, не в тех или иных ленточках: подобного рода служба, самое тяготение к ней означают страсть, а значит и способность к игре, к тонкому обману, к маскараду. Шпион, выступающий в обличье врага, всегда в сущности циник, человек, для которого нет абсолютных ценностей. Это актер, а у актера, как известно, нет души. В нашем случае это отсутствие «души» (в кавычках, конечно), абсолютных ценностей означает - отсутствие идеологии, вот этого самого идеологического априори. А это качество, незаменимое как раз для политика.

В англоязычной литературе есть великолепная книга о юном индоктринированном романтике, который залез в политику, причем опасную, и, не успев этот романтизм и доктрины растерять, погиб. Это «Тихий американец» Грэма Грина. Нет сомнения, что автор-англичанин хотел дать портрет американца как такового, американский архетип, но так далеко мы за ним не пойдем. Нас интересует сейчас сама эта специфическая ситуация: молодой идеалист на разведслужбе. Пайл, герой романа, приезжает во Вьетнам, разодранный первой еще, антифранцузской войной, с некоей специальной миссией. Он напичкан идеями высокоумных политологов, мыслящих глобально; непосредственный учитель его и кумир - некто Йорк Гардинг. И куда бы ни ступил этот наивец и чистый юноша Пайл, он всюду сеет зло; вплоть до того, что у рассказчика-англичанина уводит девушку.

Этот англичанин, Томас Фаулер, глядя на только что приехавшего в Сайгон Пайла, думает:

Может быть, всего лишь десять дней назад он шел по Бостону, с полными руками книг о Дальнем Востоке и проблемах Китая. Он даже не слушал того, что я говорил: он был весь поглощен вопросами о демократии и ответственности Запада; он был твердо намерен - я узнал это очень скоро - делать добро, не каждому человеку в отдельности, но стране, континенту, миру. Да, здесь он был в своей стихии: предстояло исправить целую Вселенную.

Фаулер в квартире Пайла после его гибели:

Я подошел к книжной полке и стал разглядывать два ряда книг - библиотека Пайла. «Наступление красного Китая», «Вызов демократии», «Роль Запада» - здесь было, полагаю, полное собрание сочинений Йорка Гардинга. Было много Докладов Конгресса, вьетнамский разговорник, история войны на Филиппинах, Шекспир в издании Современной Библиотеки. Что же он читал для отдыха? Я нашел легкое чтение на другой полке: Избранное Томаса Вулфа, таинственную книгу под названием «Триумф жизни» и Антологию американской поэзии. Был также сборник шахматных задач. Это не казалось достаточным для вечеров после работы, но все-таки у него была Фуонг. За поэтической антологией пряталась книга в бумажкой обложке «Физиология брака». Должно быть, он изучал секс так же, как изучал Восток, - на бумаге. И ключевое слово было брак.