Русские Вопросы 1997-2005 (Программа радио Свобода) - Парамонов Борис Михайлович - Страница 175

Теперь время назвать подлинного продолжателя Щедрина в русской литературе: это все-таки не Набоков, хотя некоторые совпадения, и содержательные и формальные, имеются; это Андрей Платонов, самый бесспорный гений новой русской литературы.

Он и сам об этом говорил, и трудно этого не заметить. Можно сказать, что Платонов начинал с прямого подражания Щедрину: "Город Градов", конечно. Но это еще чисто внешнее подражание. Не подражателем, а равным Щедрину - выше Щедрина - Платонов становится в "Чевенгуре". И в то же время "Чевенгур" - это новейшая "История одного города". Повесть о двух городах, если хотите.

Почему Платонов выше Щедрина как писатель? Потому что он сумел, сохранив щедринскую писательскую силу - стилистическую изощренность письма -преодолеть щедринский главный недостаток: достиг единой организации текста. У него нет стилевого разнобоя. А стилевой разнобой у Щедрина - по существу жанровый: фельетон делается то романом, то иеремиадой. Платонов же создал форму, в которой неразличимы сатира и трагедия. И говоря о Платонове, трудно, попросту ненужно вспоминать об Эзопе, который с Щедриным все-таки увязывается. В конечном счете, их родство в том, что Платонов стал писателем, которым хотел быть Щедрин. Поэтому можно переставить их местами и сказать, что это Платонов был установкой Щедрина.

Сделав бессмысленной проблему литературных жанров, Платонов пришел к литературе как таковой, к чистому тексту. Это же делал Набоков, но у него яснее выступает игровой характер литературы. У Платонова, как и у Щедрина, все же ощутим материал: Россия обоих заела. Набоков же был эмигрант и мог играть щедринскими игрушками вне рефлексии и морализаторства. У него оловянные солдатики не наливаются кровью. Сами писатели, "классики" становятся у него игрушками, которые делал Цинциннат: Пушкин в бекеше и Гоголь, похожий на крысу.

Превращение действительности в знак, в репрезентацию, в означающее без обозначаемого, по-видимому, и есть то, что называется культурным прогрессом. Подтверждение этому можно найти в самом неожиданном месте - у Солженицына: "крохотка" "Город на Неве":

Преклоненные ангелы со светильниками окружают византийский купол Исаакия.

Три золотых граненых шпиля перекликаются через Неву и Мойку. Львы, и грифоны, и сфинксы там и здесь оберегают сокровища или дремлют. Скачет шестерка Победы над коварной кривою аркою Росси. Сотни портиков, тысячи колонн, вздыбленные лошади, упирающиеся быки...

...Чуждое нам - и наше самое славное великолепие! Такое наслаждение бродить теперь по этим проспектам! Но стиснув зубы, проклиная, гния в пасмурных болотах, строили русские эту красоту. Косточки наших предков слежались, сплавились, окаменели в дворцы - желтоватые, бурые, шоколадные, зеленые...

Страшно подумать - так и наши нескладные жизни, все взрывы нашего несогласия, стоны расстрелянных и слезы жен - все это тоже забудется начисто? Все это тоже даст вот такую законченную, вечную красоту?

Да, сказали бы семиотики, - да и говорят. У их отца-основателя, вернее, Папы Борхеса мир превращен в Библиотеку, а у Дерриды - в Архив (оба слова - с прописной), как косточки предков в город на Неве, Глупов - в Петербург. Мы знаем, однако, и утверждаемся в таком знании по сию пору, что любые города можно разрушать и что каждой библиотеке грозит участь Александрийской.

Пораженец Сердюченко

Я получил весьма странный факс, содержащий, среди прочего, статью г-на В.Сердюченко из Львова. Странность в том, что этот текст, претендуя быть комментарием к одной из моих радиопередач, на самом деле имеет в виду одну мою давнюю, более десяти лет назад написанную статью, включенную в сборник "Конец стиля". Статья называлась "Пегасы и клопы" и содержала полемику с ныне уже покойным Вадимом Борисовым по поводу одного его славянофильского выступления, в котором он противопоставлял секулярной культуре Запада христианскую Россию, к вящей славе последней: Западу, мол, грозит кризис и чуть ли не гибель, если он не вернется к вере отцов, к религиозно ориентированной культуре. Он повторял все то, что за полтораста лет до него говорили славянофилы. Я, помнится, возражал, и по-моему, резонно, что до сих пор замечалось обратное и никакие славянофилы Россию от сползания в бездну предохранить не смогли, а сами в ней - или даже ей - оказались.Мой львовский оппонент решил использовать этот мой текст для обсуждения некоторых более актуальных вопросов. Его письмо (или статья) показалось мне интересным, представительным, характерным выражением некоторых весьма заметных в России настроений - хотя автор, как было сказано, живет во Львове, носит украинскую фамилию и, в техническим смысле, русским вообще не является. Так сказать, что ему Гекуба? Но он написал грамотный, связный, интеллигентный текст и вообще-то говоря попал в самую точку, повернул тему очень остро. Заострил он ее, однако, - против себя. Вот об этом и хочется поговорить. Сначала, естественно, дам выдержки из текста г-на Сердюченко; в нем встречаются некоторые комплиментарные выражения по моему адресу, но не сочтите это нескромностью с моей стороны: вы поймете, что соответствующие высказывания ироничны. Цитируем:

Западный обыватель должен поставить Борису Парамонову прижизненный памятник. Нет в мире философа, который с такой убежденностью (и убедительностью) отстаивал бы западные ценности жизни. Парамонова восхищает, что homo western избавился, наконец, от средневековых мировоззренческих фетишей и зажил нормальным человеческим образом. Он последовательно проверил все надличностные мифы - и вот, обнаружил их вторичность по отношению к своей драгоценной, неповторимой, дающейся только раз жизни. Парамонов, как всегда, логически безупречен, опирается на факты, и мы готовы присоединиться к нему. Западный человек - Борис Парамонов совершенно прав - пирамидален. Острие - это он сам, еще ниже его религиозная, национальная, социальная и прочие принадлежности. Он идеологически многополюсен, полифоничен. Он убежден, но уважает убеждения своего соседа. Католик, он не отказывает в праве на существование протестанту, француз, он уживается с немцем, белый - с негром и так далее. Он подобен коту Леопольду: давайте жить мирно, ребята. Заметьте, не "дружно", а "мирно", потому что дружба это все-таки обязательства, необходимость делиться кровом и куском хлеба, а это напрягает. Он построил соответствующую культуру: толерантную, пластичную, со множеством гуманистических знаменателей. Эта культура не предписывает человеку иных целей, кроме тех, какие он способен осуществить и на какие расчитана его земная, тварная сущность. Неистовые босые пророки из галилейских пустынь не имели бы у современного европейца ни малейшего успеха.