Княжий удел - Сухов Евгений Евгеньевич - Страница 78

Бояре дружно поднялись, грохнула об пол лавка. Кто-то рукавом охабня зацепил стакан, и он, дребезжа по гладким доскам и расплескивая пиво, упал на колени князю.

– Иона, – окликнул великий князь епископа, который чинно поднялся из-за стола и пошел вслед за боярами. – Ты вот что… Возьмешь детей Василия и свезешь их завтра в Углич. Представляется мне, там им спокойнее будет.

– Государь, Дмитрий Юрьевич! Да что же это такое! – взмолился владыка. – Обещал же ты мне, как только малюток привезу, сразу Василия из Углича отпустишь и удел ему в кормление дашь! А ты еще и детей в заточение?!

– Хорошо тебе, Иона, на Москве? Митрополитом всея Руси стал… А может, тебе обратно в Ростов Великий хочется вернуться? Московская митрополия пустовать не станет, охотников мы живо разыщем.

– Я-то свезу, князь! Свезу детей, только ты совсем один остаться можешь. Вольных людей от себя отстранял, меня, митрополита, обидел, – укорял Иона, – а сейчас и слово свое не сдержал. Люди ведь не твари бессловесные, разнесут по Руси обиду. Одумаешься, Дмитрий, да поздно будет!

Забрал отец Иона чад Васильевых, перекрестил перед дорогой и повез их к отцу в Углич в заточение. На душе было срамно. И есть от чего: надо же было додуматься великому князю – митрополита тюремщиком при отроках сделать. Всю дорогу отец Иона молился, а возница, удалой малый, не подозревая о тоске владыки, тянул скорбную песнь.

– Помолчал бы ты, братец, – попросил Иона. – И без того на душе тоскливо.

Затих возница, только одна плеть и пела свою песнь: «Вжик! Вжик!» И храпели разгоряченные кони. Было время, когда веселил Углич Иону звоном колоколов, ухоженными церквами, и сам он отроком обошел эти места. Приходил сюда и с братией, собирая для монастыря подати, и никогда не думал, что этот путь станет для него безрадостным.

– Вон и матушка ваша, – очнулся от дум Иона, заметив у княжеских ворот великую княгиню. – Видать, из церкви вышла, обедня прошла.

Кони остановились.

– Матушка! – крикнул, выпрыгивая из возка, Иван.

– Здравствуй, государыня, – вслед за мальчиком ступил на землю Иона. – Как там князь наш… Московский?

– Про князя спрашиваешь? А деток его в заточение привез?! – укорила великая княгиня. – Кому теперь служишь, святой отец? Поганцу этому, что руку на брата посмел поднять? Каину! Иуде!

– Обидные слова говоришь, государыня! Только Господь Бог и есть мне господин.

– А митрополитом ты стал тоже по Божьей воле? Или Шемяка того захотел? Какую же ты сейчас ему услугу оказать можешь? А может, ты решил сам малюток на плаху отвезти, чтобы им так же, как и отцу, глаза повыдавливали? Тогда веди, чего же ты ждешь?! Весь род Даниловичей хочешь вывести?! Откуда же ты такой взялся, владыка?

– Не права ты, государыня, не права! – не нашелся что и возразить митрополит.

– Пойдемте, детки, батьку я вам покажу.

Так и остался стоять Иона один посреди княжеского двора. Подошла баба с младенцем и, протягивая дитя митрополиту, попросила благословения.

– Не могу я сейчас, – признался митрополит. – Грешен! Очиститься мне надо, а уж потом.

Не посмел дать своего благословения и, повернувшись спиной к озадаченной бабе, заковылял прочь.

Великая княгиня, взяв за руку сыновей, поднялась в мужнины покои. Князь сидел на высоком кресле, и руки его лежали на подлокотниках, веки были опущены, казалось, он спал, но, услышав шаги, встрепенулся, спросил:

– Это ты, Мария?

– Я, Вася… сыновей тебе привела. – И, подтолкнув старшего Ивана, произнесла: – Смотри, Ванюша, что ироды с твоим батькой сотворили! Зреть Божьих образов не может теперь. Силу у него отняли, а самого его под охрану в Углич отправили! Все это ирод сделал, дядька твой, Дмитрий Юрьевич! Мало ему своего удела, так он на чужое позарился!

Василий поднялся с кресла и, шаря беспомощно впереди себя руками, стал искать голову сына. Ваня и раньше видел слепцов: они сидели у церквей и на базарах, ненавязчиво выпрашивая случайную милостыню. Иногда их собиралось много, и, выстроившись рядком, слепцы за вожаком-поводырем шли по селам, собирая в свои коробы скудные подаяния. Но все это было в другом мире: в мире холопов и слуг. И он, выросший в великокняжеских палатах под присмотром мамок и владыки, не представлял, что эти беды могут коснуться его отца, их семьи. Сейчас горе перешагнуло порог великокняжеского двора и вступило в терем. Ваня почувствовал, как жесткие пальцы отца дотронулись до его лица и бережно погладили лоб.

– Стало быть, и тебя, Ванюша, ирод не захотел пожалеть. Боится он нас! В заточении хоронит! – И уже спокойно продолжал: – Ничего, может, так и лучше. Вместе легче беду пережидать. Спасибо, что хоть живота не лишил. А мы ничего еще, поживем! Я еще с детишками твоими понянькаюсь, я хоть и слеп, но далеко вижу. Придет ко мне еще Дмитрий, прощения просить будет… А вот этого не надо, Ванятка, не реви! Большой уже. Мне десяток годков было, когда я великим московским князем сделался! А где же младшенький? Где Юрий? Ой, какой ты большой стал, князь! – нащупал обрубками пальцев голову младшего сына Василий. – С кем же вы прибыли?

– С отцом Ионой, – отвечал Ваня.

– Где же он сам? Почему в палаты не проходит?

– Грешен, говорит. Пошел в церковь молиться.

– Видать, грязи в дороге достаточно поналипло, если в светлицу хочет покаянным зайти, – сказал великий князь, – Похоже, он стражем к великокняжеским отрокам приставлен. Не про него эта честь.

Отец Иона молился усердно, бился лбом о каменный пол, не уставал класть поклоны. И в пустой церкви над амвоном то и дело раздавался густой бас старца:

– Спаси и сохрани, помилуй меня! Не предавай анафеме, не прокляни за грех. Ибо то, что я делал, шло от добрых помыслов моих и от сердца покаянного, хотел, чтобы великие князья и отроки нашли мир и покой душевный. Господи, не осуди строго раба своего! Прости меня за то, что поддался искушению сатаны и пожелал величия вместо смирения. Прости, что презрел монашескую рясу и пожелал носить крест митрополичий. Отпусти мне грехи за то, что пожелал иметь свою паству, а себя видел пастырем, несшим свет Божий во тьме. Прости, что Василия обманул в его ожиданиях и сам стал стражем для чад его. Господи, сделай так, чтобы не прокляла меня паства, а поверила в искренность моих помыслов. Никогда не служил я Юрию Дмитриевичу, только один у меня господин, это ты, Господи!

Призвание служить Богу отец Иона обнаружил в себе еще в ранней юности. Едва минуло двенадцать годков, как он сбежал из родительского дома и ушел в обитель. Юный послушник удивлял братию своим усердием: он мог ночь напролет молиться, подавляя в себе гордыню, исполнять любой наказ игумена, под жесткой рясой всегда носил власяницу. Ел один хлеб, только в большие праздники мог отведать немножко сыра, пил родниковую воду. Малец совсем не носил обуви и мог в лютый мороз отправиться в лес за хворостом для братии. В пятнадцать лет Иона стал известен в округе своим подвижничеством, и за многие версты в монастырь приходили крестьяне, чтобы посмотреть на удивительного отрока.

– Так он же совсем мальчишка! – удивлялись богомольцы. – Да… видать, недюжинную силу Господь вложил в это худое тело, если сумел над братией так возвыситься!

В монастыре Иона пробыл четыре года, а потом к нему в келью заявились монахи и вынесли свой приговор:

– Крестьяне к тебе ходят, а нас на дух не выносят, считают, живем мы в пьянстве и блуде! Если возражать пытаемся, все на тебя показывают, дескать, только так должен жить праведник. Возвыситься хочешь, отличиться от нас всех. Теплую рясу зимой, к примеру, не носишь. Или хочешь сказать, что тебе не холодно совсем? А ведь, окромя души, плоть еще есть. Она ведь болеть и страдать, как и душа, умеет. Устали мы за тобой тянуться, сил уже больше нет! Почему бы тебе не жить так же, как и мы? Оставайся тогда!

– Нет, – покачал Иона головой. Жить как все он не умел.

– Вот оно, стало быть, что! – грустно выдохнул монах. – Ярок ты больно, Иона, издалека виден. Ты нас так затмил, что и вблизи не разглядеть. А ведь мы тоже за людей молимся и грешные души их спасаем. Возможно, не столь усердно, но ведь Господь создал всех людей разными! – Иона смиренно слушал, и была в этой покорности та сила, какая бывает у капли, точащей камень. И в молчании Иона был дерзок. – Если не хочешь… ступай куда знаешь!