Княжий удел - Сухов Евгений Евгеньевич - Страница 67

Медведь выделялся на снегу черным неподвижным пятном, а потом так же неторопливо, как и появился, скрылся в темной чаще.

– Фу-ты! – только и вымолвил Прошка Пришелец, который все это время ехал рядом. И великий князь увидел, что в руках тот сжимал рогатину, здесь же оказались и рынды, готовые встать на его защиту.

– Примета плохая, – обронил хмуро десятник. – Быть скоро беде.

Василий только усмехнулся: если придет беда настоящая, разве от нее топором отмахнешься.

Вот и Троица.

Здесь все оставалось так же, как было при первом игумене – Сергии Радонежском: посредине монастырского двора стоял Успенский собор, который хороводом обступали стены. Немного в стороне ютились кельи монахов, их крыши возвышались над крепостными стенами.

Ворота были распахнуты – игумен дожидался великого московского князя.

– Стало быть, Василия в Москве нет, – торжествовал Шемяка.

– Нет, государь, – охотно отвечал чернец. – К Троице поехал на богомолье, все грех свой поганый никак замолить не может.

– Сколько он там пробудет?

– Видать, неделю. Игумен как узнал об том, так сразу за тобой велел ехать. Вся наша братия против великого князя вооружилась. А с нами и князья и бояре московские. Езжай, Дмитрий Юрьевич, в стольный град, ждем тебя, как отца родного!

Дмитрию Шемяке вскочить бы да бежать в Москву как есть в одних портках, однако он не торопится: помолчал малость, а потом еще спросил:

– Великие княгини где? Тетка моя Софья и жена Василия?

– В Москве остались, – прошипел зло чернец. – Из терема своего и шага не желают ступить. Но то не помеха тебе, князь. Все мы, как один, за тебя живот положим!

Все не торопится Дмитрий Юрьевич, чего-то ждет.

– Ивану Андреевичу Можайскому отправили весть?

– Отправили, – живо отвечал чернец. – Я-то к тебе поехал, а схимник Григорий – к князю Ивану.

– Хорошо, – проговорил Дмитрий, как будто себя уговаривал. – Еду я!

Вот он, его час! Эх, кабы не упрямство батюшки (земля ему пухом!), давно сидел бы на великокняжеском столе. А Васька Московский, как холоп дворовый, его слова бы дожидался. Видно, есть на земле правда. Вот сегодня он въедет в стольный город не князем Угличским, а московским государем.

– Посох мне! – сказал Шемяка.

Тотчас рында исполнил его приказание.

Дмитрий не хотел въезжать в Москву с боевым топором, как золотоордынский мурза. Он вернется в стольный город с княжеским жезлом в руках, как хозяин.

– Пускай приготовят мне серого жеребца и украсят его праздничной попоной! – распорядился князь. – Я выезжаю немедленно.

Дмитрий Шемяка поднялся со стула. Казалось, сейчас он стал выше ростом – час назад был еще галицким князем, а поднялся государем Московским. Плащ бы нацепить походный да застегнуть его золотой брошью, да уж ладно, не на сечу еду, а на великое княжение.

Рында уже подавал Дмитрию шапку и согнулся на сей раз ниже обычного, понимая, что клонится перед московским князем.

Хоть и прозван февраль вьюговеем, но в этот год он оказался как никогда безмятежным – в дикой сатанинской пляске не дует ветер, и метель не бросает в лицо колючие хлопья снега. Тихим был месяц в эту зиму и напоминал робкую невестку в доме сурового свекра. Год выдался малоснежным, только едва присыпал смерзшие комья земли и на том успокоился. Но в этот день неожиданно пошел снег, он валил так густо, что казался белой стеной. Видимо, чувствовал за собой вьюговей грех, вот оттого и укрыл снегом поля, лес и крыши домов.

У Москвы-реки Шемяка увидел полынью, от которой по кривой и утоптанной тропинке, что гуси за вожаком, шли бабы с коромыслами и ведрами, доверху наполненными студеной водой, которая выплескивалась прямо на заснеженную тропу. «Примета хорошая», – улыбнулся князь.

И тут Шемяка остановился. А по себе ли шапку меришь? Быть может, она тяжела, пригнет, не распрямит спину, а сделает ее сутулой. Не лучше ли быть первым среди удельных князей, чем московским государем по мятежному хотению?

– Вперед! – позвал за собой Шемяка, отметая в сторону последние сомнения.

«Чем ты хуже Васьки? – думал Дмитрий. – Разве в твоих жилах иная кровь, чем у остальных Рюриковичей?» И конь, понимая своего седока, галопом мчался к кремлевским воротам.

– Мать твою, врата закрывают! – услышал князь голос боярина Ушатого. – Пускать не хотят!

Вскинул конь крупную голову, явно обиженный за седока, и застыл, закусив удила.

– Открывай! – что есть силы орал Ушатый. – Дмитрий Юрьевич к тетке своей пожаловал, к великой княгине Софье!

– Вот она и велела его взашей гнать! – ответил вратник, высунув голову. – Пусть в Галич свой едет, там ему место! И великий князь Василий Васильевич наказывал никого не впускать!

– Ты что, за басурман нас принимаешь? – грозно спросил Дмитрий Юрьевич. – Или не видишь, кто перед тобой?!

Вратник ерепенился:

– Чем же вы лучше басурман? На великого князя напраслину наводите.

Смолчать бы вратнику – князь перед ним! Да разве утерпится, если вся Москва на тебя смотрит.

Вырвал Дмитрий самострел у рынды и пустил стрелу в дерзкого. Острое жало пробило толстые пластины, попало в самое сердце.

– Открывайте врата! – кричал князь.

– Почему князя у ворот томите? – услышал Шемяка грозный голос тысяцкого. – Виданное ли дело, брата Василия Васильевича в дом не пущать! Открывай ворота, да пошире!

Великое княжение не выпрашивают с протянутой рукой, это не милостыня, его забирают по праву сильнейшего. Если Василий вернул себе великое княжение силой, то почему так же силой не отнять его!

Ворота отворились, и скрип их – словно вздох усталой души, хотели бы они знать, кого впустили, гостя или хозяина московского.

Шемяку вышли встречать шумной толпой. Нет прежней гордыни в московских боярах, ломают перед галицким князем шапки, кланяются низко, показывая плешивые головы.

– Ждем тебя, князь. Ждем тебя, хозяин, – ласково говорили бояре. – Все глаза просмотрели.

– Почему тогда врата не открыли? – укорил Дмитрий. – Грех на себя взял, вратника убил.

Дмитрий подумал, что вечером придется замаливать этот грех, невинную душу погубил. Авось смилуется Христос, отпустит и на этот раз ему нечаянное прегрешение.

– Замешкались, батюшка, – охотно винились бояре, – ты уж не серчай на нас, прости.

Много раз Шемяка проезжал по Арбату до Китай-города удельным вотчинником и вот сейчас ехал великим князем Московским.

– Куда мы теперь, государь? – поинтересовался Иван Ушатый.

– Куда? – на мгновение задумался князь. – Во дворец к тетке едем. – Князь повернул коня к великокняжескому двору.

Впереди Дмитрия шли расторопные рынды. Они живо растолкали стражу, поотнимали у нее бердыши, и, когда путь во дворец был свободен, Дмитрий Шемяка гордо поднялся по парадной лестнице.

Дмитрий Юрьевич застал тетку в своих покоях. Не любила сиживать княгиня в одиночестве – вот и сейчас вокруг нее кружился целый ворох девок: меж собой играют, а госпоже смотреть в радость.

Дмитрий слегка поклонился великой княгине, зло зыркнул в сторону девиц, и они, заметив недобрый взгляд Шемяки, попытались упорхнуть в смежные покои.

– Куда? – прикрикнула на девок великая княгиня. И Дмитрий понял, что тетка по-прежнему сильна и не утратила с годами властной натуры. – Или вы забыли, что я великая княгиня? Дмитрий всего лишь гость угличский!

Застыли девки, ожидая распоряжения госпожи. Хоть и добра к ним государыня, но спина каждой из них помнит ее тяжелую княжескую руку.

– А теперь прочь подите! Мне с племянником потолковать нужно.

Девки разбежались, а Софья Витовтовна продолжала:

– Сын мой в матушкины покои стыдился заглядывать, а тут галицкие князья стали шастать на женской половине, как у себя в сенях!

Шемяка усмехнулся:

– Только ведь, тетка Софья, не гость я галицкий, а князем Московским сюда вернулся.

– Один был князь Московский на Руси, мой сын Василий. А теперь, стало быть, еще один сыскался? Только ведь двоим на троне не усидеть.